Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

Платон, брезгливо посторонившись, подумал, что лучше бы тот захлебнулся своею злобой и своим вином, лучше растянулся бы здесь, у стены, да так и провалялся, пока не приедут из вытрезвителя; он даже нечаянно представил, как тот, схватившись за грудь, падает на тротуар под звон стекла и как по асфальту растекается красная лужа то ли крови, то ли портвейна. В мозгу Платона это пронеслось мельком, как всегда пролетают случайные мысли между прижившимися и спокойными своими сёстрами; позже, припоминая подробности, он не сумел повторить про себя эту как бы украдкой показанную картинку: в памяти осталось одно только смутное пожелание противнику каких – то неприятностей – искреннее, как видно, пожелание, если оно исполнилось сейчас же. Словно во сне, он хотел закричать – и утратил голос, увидев, как Василий, царапая ногтями грудь, медленно валится лицом вниз на тротуар, на разбившуюся уже бутылку. Из – под тела потёк бурый ручеёк. И сладкий винный запах повис в тяжёлом воздухе. Улица, только что пустая, вдруг наполнилась беспокойным народом, и какие – то люди, откуда ни возьмись, окружили Василия, переворачивали его, сажали, толкая Платона и браня за бездействие; он и в самом деле стоял столбом, пока не сообразил, что отсюда лучше уйти, и не увидел выходящего из трамвая Гошу.

– Что это с Васей? – спросил тот. – День вроде бы неурочный: он выпивает лишь по большим праздникам, да и то на улицу не выходит, а колотит жену без отрыва от очага.

– Праздник или нет, а только твой Вася ещё днём поддавал на троих в моём подъезде. Но пойдём подальше от греха. Откуда ты с ним знаком?

– Живём рядом, на одной площадке. Через стенку. Он здесь недавно, с зимы. Нет, постой – с той, с прошлой зимы! Время, однако… Интересно, как это сейчас его угораздило? Ты видел что – нибудь? Лицо в крови…

– На бутылку упал. Я стоял рядом.

– Надо сказать его жене…

Гитара, песни, прогулки на авто – ничтожны были, если смотреть с той высоты, с которой срывался в бездну Платон; он уже не понимал, зачем оказался здесь. Всё, только что бывшее для него важным, всё его прошлое могло быть или исчезнуть – и ничего не изменилось бы, во всяком случае для посторонних, зато новое касалось каждого и было страшно. Из окна Гошиной комнаты Платон увидел, как подъехала санитарная машина и как зеваки затоптали лужицу на тротуаре, и, понимая, что один виноват во всем, не только испытывал раскаяние и страх, но и торжествовал.

Чувствуя себя правым в смешной стычке в подъезде, Платон и теперь, когда с Василием случилось настоящее несчастье, не нашёл в себе жалости, словно и не был пусть не виновником, но очевидцем, а прочитал о происшествии в газете. Василий или кто иной попался ему под руку, не имело значения; важно и дурно было другое – то, что он поверг противника словно бы ненароком, даже и мимолётно не успев разобраться, где тут было добро, а где – зло, и это значило, что он мог случайно причинить беду и невинному, и доброму человеку и что отныне ему следует опасаться собственных мыслей; да он и сейчас боялся их.

Вместе с тем, он был доволен собой, получившим в дар силу, какой не владел на земле никто. Платон не знал пока способа применить её во благо, но надеялся придумать что – нибудь достойное – и придумал почти: заставить, с помощью этой силы, неведомую ещё красавицу влюбиться в него. Эту выдумку он едва не отверг с гордостью – мол, что за прок от купленной любви, – но на этот жест Платону не хватило щедрости: слишком заманчивым становилось будущее, да и Лариса уже встретилась ему. Остальное, кроме любви, уже имелось у него или предвиделось, или не было нужно; лишь дождавшись любви он согласился бы расстаться, за ненадобностью, со своей тёмной недюжинной властью. «К врачу, что ли, пойти? – с тоской подумал он. – Я свихнулся». Как ни странно, такой вывод успокоил Платона: болезнь – это было нечто определённое, описанное в справочниках, то, против чего известно оружие: микстуры, скальпели и заговоры. Он подумал, что его необычную болезнь можно даже не лечить до конца, а лишь умерить степень недуга, снять острый приступ, оставив больному хроническую способность к гипнозу, – с тем, чтобы ему потом и не чинить более зла, и соблюсти выгоду. Он хотел любви – теперь она будет у него, но это не могло стать его единственным желанием, он знал, что непременно захочет сотворить ещё уйму полезных для себя вещей – например, повлиять на экзаменатора.

«Только надо ли сдавать экзамены?» – малодушно усомнился Платон. Цель его была ясна – свобода, ради неё он и собирался учиться, но разве сейчас он не стал свободен? Он волен был распоряжаться собой, сняться с места, уехать куда глаза глядят, выбрав любую девушку; почему – то девушка в нынешних его мечтах оказывалась лишь спутницей в путешествиях. В случае неудачи на экзаменах он не горевал бы, а мог податься на Дальний Восток или на Алтай – работать шофёром или завербоваться на китобойное судно; простительная слабость души подсказывала и более простой вариант: уехать сразу, не затевая учения, подзаработать на машину, а тогда уже и браться за ум.

– Видел утром ребят из ансамбля, – перебил его мечтания Гоша – музыкант.

– Берут они тебя?

– Ни да, ни нет…

– Тогда плюнь. Если бы ещё речь шла об оформлении на работу по всем правилам, официально – другое дело, а так – это какая – то самодеятельность. Тот самый уровень, когда в лучшем случае приглашают играть на агитпунктах.

– Ну, тут ты кругом не прав. Ансамбль серьёзный, а это значит, что ему суждено весь свой век провести наполовину в подполье. Порядочных людей официально не признают. У меня ведь нет других возможностей, а здесь – зацепка… Постой, да и ты вчера так говорил!

– Вчера! – пренебрежительно махнув рукой, воскликнул Платон. – Всё ж было время подумать. Такие «зацепки» собираются в каждом подъезде после семи вечера.

– Были бы другие места… Да что же я тебе твои же слова передаю? Что с тобой сегодня? Ты недобрый какой – то.

– Разве?

– К ребятам выйдешь?

– У меня свидание. Да и настроения нет, голова занята совсем другим, самыми посторонними вопросами. Вот, например, ты изувечил или погубил человека, причём явного бандита или проходимца, алкаша, то есть ненужного, вредного человека – ты бы жил после этого дальше?