Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

того; все их, какие только могли теперь прийти в голову, следовало проверить, в первую очередь, опять – таки, – то, уже известное: просто необходимо было узнать, сохранилась ли его сила или же вышло так, что кто дал, тот и взял. Кошки и собаки не годились для проверки, только – люди, и невозможно было избавиться от желания на долю секунды вообразить падение первого попавшегося прохожего. Пока ещё сопротивляясь, Платон понимал, что всё равно воспользуется тем исключительным, что имеет, как уже пользовался без надобности. Он изо всех сил старался не замечать движения пешеходов, сосредоточив всё внимание на подъезде, да и то сощурил глаза так, чтобы лишь заметить полоску света, когда дверь начнёт открываться; едва увидев кого – нибудь в проёме, следовало зажмуриться или отвернуться; как при этом узнать Ларису, он не понимал, но особенно не беспокоился из – за этого, надеясь, что и в полной темноте угадает её присутствие, как это получается у близких людей – по звуку шагов, едва ли не по дыханию. По дыханию, по аромату – глупо, он же сидел в железной коробке, но – по стуку каблучков (он помнил!), по тому, как, увлечённое вперёд движением воздуха, в щели открывающейся створки колыхнётся голубое полотнище, по необычному изгибу руки, которую увидит прежде, чем тело, – он должен был узнать её, как узнают друг друга влюблённые: не видя, не слыша – сквозь стены. Сказав про себя «влюблённые», он удивился наивному слову, но не отверг его. Прежде не склонный к сантиментам, более – любивший позу циника, в которую не всегда умел стать, он вдруг захотел влюблённости, а, возможно, и влюбился уже. Даже и в самые острые моменты нынешнего дня – и когда упал Василий, и когда назревала скорая расправа с ним самим – он не переставал думать о Ларисе. Она и сейчас стояла перед глазами Платона, словно репетировала выход: шла навстречу, разбрасывая ослепительными ногами тяжёлые полы, и махала ему гибкой рукою. Она была так омыта солнцем, что взгляд различал и каждый шовчик кофточки, и каждую морщинку в уголках прищуренных на ярком свету глаз; теперь, вечером, Платон ждал увидеть, скорее всего, лишь силуэт – и ещё, наверно, то, как скупая лампочка высветит голубизну ткани, а потом женская фигура двинется вперёд из светлого проема – и упадёт на тёплый асфальт.

В ярости он ударил кулаком по сиденью, и мягкость подушки ещё более вывела его из себя. В спешке заведя машину, Платон тронулся было подальше от греха, но тут же затормозил и вышел на мостовую. Было бы обидно уехать, потеряв всякую надежду на новую встречу, – и потом узнать, что чёрный дар утрачен им навсегда.

Об этой утрате Платон сожалел бы впоследствии, но теперь, боясь за Ларису (ни за кого больше), он убеждал себя в готовности отдать за избавление от непрошеного таланта полжизни; не понимая физической величины этой жертвы – половины жизни – и не зная цены всякого самоотречения, он был вполне искренен. Как и любой другой начинающий влюблённый, он видел смысл существования в том только, чтобы боготворить свою избранницу; словно подросток, он хотел ходить за нею следом, не смея догнать, а если найдётся предлог, то взять за руку и смотреть в глаза; как самое малое, он хотел увидеть её сейчас, когда она выйдет из парадного, спокойно полюбоваться издали, и, не отводя взгляда, шагнуть навстречу и заговорить; он уже отрепетировал жесты и текст, и мог ещё тысячу раз повторить их, представить – и представил: плавное движение тени и скрип двери, неразличимые против света черты лица, черные туфельки на высоких шпильках, нащупывающие ступеньку, – и мягкое падение тела.

Он и застонать не успел, только жалко всхлипнул, и не успел броситься за руль и умчаться, хотя, кажется, и готов был, и на этот раз не остановился бы и не оглянулся; он опоздал, и вертикальная полоска света разрезала тёмный прямоугольник входа, показав узкую кисть руки, толкающую створку, и голубая материя осветилась неяркою лампочкой. Платон напрягся в жестоком усилии, не зная, какие порывы и помыслы ему надобно сдерживать и как заменить их неведомой энергией любви, а пока лишь стараясь отвести взгляд – и не отводя, а, напротив, жадно уставившись на Ларису. Он ждал падения и не хотел, чтобы она упала, чуть было не крикнул даже, предупреждая, но тут ему почудилось, что она и впрямь покачнулась и падает и её надо спасать; он не успел понять, происходит ли в это в действительности, но бросился к ней, чтобы поддержать, уже ощущая в груди нелепый холод и в страхе замечая, как вместе с девушкой кренятся и обрушиваются окружающие предметы. Нога, не достав до кромки тротуара, подвела его. Он успел только подумать, что не могут же они падать оба, одновременно.

Разговоры о погоде

Теперь, кажется, даже и записные материалисты верят, будто высказанные мысли не пропадают навсегда, истаяв в воздухе, а незримо витают в нашем мире или возле него, при нужде даваясь в добрые руки. Если это в самом деле так, то можно вывести, что тем более не пропадают для нас молитвы: войдя в особенно посещаемые, облюбованные прихожанами старые храмы, всякий почувствует, как за годы истовых молений настоялось там нечто особенное, словно воздух зарядился людскими ожиданиями, болью, любовью – тем, с чем идут к Богу. О таких церквах говорят: намоленные. Примерно то же можно было бы, вовсе не кощунствуя, сказать и о домах, в которых много думают, пишут и спорят, и даже о публичных читальных залах, где новый гость, прислушавшись, непременно ощутит некую замечательную ауру. Атмосфера иных библиотек кажется насыщенной найденными в чужих сочинениях, а то и новорождёнными суждениями, отчего усугубляется привлекательность всего, что только можно извлечь из выбранных книг. Там читателю странно не мешает чужое соседство: хотя чтение – дело интимное, и незнакомый человек, расположившийся на расстоянии вытянутой руки, мог бы досаждать шелестом бумаги, шуршанием пера, сдержанными покашливанием или смешками, а то и просто своим видом, всё же довольно часто оказывается, что рядом с ним читается едва ли не легче, нежели поодаль, за пустым столом, как если бы то, что видит на своих страницах он, касалось на лету, словно ветерком, и вашего ума. Существуют, конечно, и совсем другие библиотеки, такие, в которых редких откровений не ищут – и не находят; там школьники и студенты готовят, не вкладывая душу, задания либо читают