Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

как Ника вышел к инструменту. Примериваясь к обстановке, он сначала небрежно проиграл одну за другой несколько тем, не доводя ни одну до конца, а плавно сливая со следующей. Старые джазовые вещи никого, по – видимому, не задели, вальс Шопена – тоже, и тогда он уже всерьёз приступил к Баху – для немцев. Зал на какое – то время притих, но Нику это не тронуло, он играл для себя, негромко, чтобы никому не мешать, и если ему ещё нужно было, чтобы музыка нравилась и другим, то лишь для того, чтобы эти другие не мешали – ему. Сегодня слушали хорошо, но сам он был недоволен своей игрою, оттого что мысли всё вертелись вокруг давешнего визита.

После встречи с давшей объявление женщиной у него остался неприятный осадок, словно он сделал или сказал что – то не так, и теперь надо выходить из неудобного положения. Забежав с недолгим поручением к незнакомому человеку, но не сумев тотчас откланяться, он теперь досадовал на свою слабость. Вдобавок – смешная вещь – он ухитрился извозиться в шерсти. В действительности ему вовсе не нужно было туда ходить, а только промямлить по телефону, изображая скорбь и сочувствие, что того, кого разыскивает собеседница, больше нет на свете, и повесить трубку, чтобы никогда больше не созваниваться, тем более – не встречаться, но он попросту не сумел вставить слово, чтобы настроить беседу на траурный лад, как и никогда не умел перехватывать инициативу в диалогах с бойкими либо решительными дамами. Впрочем, тут ему следовало бы выразиться точнее: какая уж там бойкость, если эта Инна Вебер говорила как бы через силу, словно продавливая слова через частую сетку – но, наверно, именно поэтому и неловко было, и не удалось воспротивиться напору её речи; не удалось – в телефонном разговоре, но потом, в живом общении, когда они сидели рядом и были свободны в жестах, она заговорила легче. Павельев, с первого взгляда нашедший в ней агрессивные черты – она была крупной черноглазой и не по возрасту черноволосой женщиной с большими руками – и на минуту почувствовавший себя маленьким и хлипким, наконец расслабился.

Он не хотел проходить, порываясь избавиться от принесённого известия за полминуты, в дверях, но хозяйка резонно возразила, что тогда и вовсе не стоило б являться, изложив что нужно по телефону; озадаченный, он постеснялся напомнить, что она же сама и не дала этого сделать. Вебер хотела подробных историй – и знала, каких, – но ему было ясно, что подробности после сообщения потребуются – другие.

– Не стойте же в передней, – с нетерпением повторила она, и Павельев вопросительно глянул на свои башмаки, не зная, придётся ли обуваться в здешние шлёпанцы; она отрезала: – Ни в коем случае. Не затем люди подбирают туфли к платью, чтобы в гостях бросать их под вешалкой.

«И чтобы кот напрудил в них», – продолжил он про себя, осторожно отодвинув ногой (как бы не показалось, что – отшвырнув) тёршуюся о брюки кошку.

– Итак, вы… – начала Вебер, падая в кресло и указав гостю на другое.

На сей раз перебил уже он:

– Не то, что вы думаете. Вы не слушали, а я всё порывался сказать, что ваши поиски… Что поиски не нужны больше. Придётся вас огорчить…

– Что – нибудь случилось?

– Случилось. Вы искали господина Фефилова – но больше невозможно искать. По крайней мере, того Фефилова, которого я знал, теперь нет. Господин Фефилов умер.

– Оскар? – захотела уточнить она, и Павельев повторил имя и фамилию, сошедшиеся в столь редком сочетании, что тут не могло выйти ошибки.

Внимательно следя за лицом женщины, он нашёл его в первый момент растерянным, потом жалким и наконец хмурым; он не сказал бы, что дурная весть её потрясла.

– Вот и наш возраст пошёл, – проговорила она. – А мы – то считаем себя ещё молодыми. Вам этого не понять. Бедный Ося, у него многое не ладилось, везло в любви, а не в делах. Это – в характере, в судьбе. Вы, конечно, знаете, когда похороны?

– Господь с вами. Давно прошли. С месяц тому.

– Ах, да, вы же позвонили только из – за объявления. Глупое совпадение, – вздохнув, она без перехода спросила, кивая на его сюртук: – Вы всегда так одеваетесь?

– По вечерам, на работу. Мне ещё предстоит…

– Как всё нелепо! Как всегда у Оси. Но хотя бы полчаса у вас есть? Надо же помянуть.

Что ж, примерно таким временем он располагал, и, обрадовавшись его вялому согласию, Вебер мигом поставила на стол бутылку русской водки и стопки. «Довольно крутой репертуар для одинокой женщины, – машинально отметил он про себя и тотчас поправился: – Почему ж одинокой? Она – Вебер, это не девичья фамилия».

Взявшись разливать, себе он налил на донышко.

– Боюсь, я не много расскажу о вашем знакомом, – сказал Павельев, когда они выпили. – Так совпало, что мы вместе ходили по здешним конторам – и только. Познакомились, сидя в очереди, и потом несколько раз встречались, всё по тем же делам, да так и не подружились. До откровений не дошло. Так, обычные вопросы: кто, что, откуда. Чаще, насидевшись в коридоре, мы принимались сравнивать немецкую бюрократию с русской – какая бюрократичнее, – и костили обе, а коснуться личного не успевали, это каждый оставлял при себе. Честно говоря, я не любитель чужих биографий. Вот, вам я чужой, и…

– Свои – то разбежались. Это известное правило, закон природы, – задумчиво проговорила она, давным – давно заметившая, как неизбежно всякий дом при печальном в нём событии наполняется посторонними, и как скоро эти неизвестно откуда взявшиеся люди одни только и остаются на месте происшествия, а само событие стирается из памяти, которая в наше время коротка.

– Разумное правило, – заметил он. – Сохранение материи.

– В том и дело, что ничего не сохранишь. Всё нелепо. Ведь Ося бежал сюда, чтобы выжить. Не в том смысле выжить, как это понимают многие из нас – чтобы не голодать, не ходить босым, иметь, на что купить лекарства, – а в самом физиологическом: ему всё мерещилось, что откуда – то несёт могильным холодом. Это была довольно стойкая идея.

– А сюда приехал – и здесь прошло? Этот холод?

– Вы забыли, что я его потеряла. Да ведь наверняка прошло, это же страх был, он умереть боялся, иначе бы не уехал. То и нелепо, что он здесь умер. Что он умер – здесь.

– Такое впечатление, что люди, уезжая из Союза, думают, будто здесь нет смерти. Отчего это