Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

встретились они ещё в дороге. Фефилов, торопившийся попутно зайти ещё и в другой какой – то кабинет, попросил, обрадовавшись оказии, оторвать номерок на его долю: хотя время назначалось заранее, живой очереди это не исключало. На сей раз собралось столько народу, что вместо сидения в душном коридоре вполне можно было отлучиться на часок по каким – нибудь посторонним делам или хотя бы просто погулять. Фефилов, однако, первым делом предложил перекинуться в картишки – и уже достал колоду. Ника посмотрел на него с жалостью, как обыкновенно смотрел на увечных и немощных.

– Нас выведут с позором, – нашёл он верный довод. – Да я и не играю вовсе.

Своим ответом он, видимо, сбил с толку Фефилова; иначе не объяснить было, отчего тот выдержал изрядную паузу, прежде чем заметить невнятной скороговоркою:

– Все играют.

Ника, озадаченный новой дикцией, внимательно вгляделся, не пьян ли собеседник.

– Так или иначе, – добавил тот после новой задержки.

С этой добавкой его мысль могла бы, пожалуй, претендовать на некоторую банальную мудрость, о чём Павельев и не замедлил сказать с нарочитой усмешкою; хорошо понимая, что вести себя так с малознакомым человеком по меньшей мере невежливо, он всё – таки не собирался прощать усилий, понадобившихся тому, чтобы придумать простую реплику в простой болтовне. «Этот кандидат наук, – подумал он, – похож на пожилого пролетария, столкнувшегося с квадратным уравнением».

– Так или иначе, – сказал Ника, сам не понимая, как ему могло прийти в голову столь мудрёное сравнение, – но и я ничего не помню из школьной алгебры.

– Что это вы так скачете? Науки тут ни при чём.

Тема игры, однако, продолжала развиваться. Похоже было, что Фефилов сел на любимого конька; Ника заподозрил даже, что имеет дело с профессионалом, возможно, и с шулером. Тот не поверил, что Павельев так никогда и не приобщился ни в студенческом общежитии (но он и не жил там) к преферансу, ни в школе к «очку», и в этой последней, простейшей игре и предлагал сейчас попробовать силы, на что Ника, посмеиваясь, отвечал, что лучше уж, отбросив карты, сыграть сразу в «напёрсток»: мол, обидно, что в Москве он навидался жуликов – напёрсточников (нет, «жуликов» он не произнёс), а в Германии не встретил ни одного, даже на турецких базарах, оттого, наверно, что улицы здесь для такого промысла слишком малолюдны, вокзалы таковы, что там негде и незачем задерживаться, а публика, когда бы случайно и скопилась, не азартна.

– Не поспеваете за жизнью, молодой человек, – попенял ему Фефилов. – За светской.

В его забавах Ника, однако, не увидал прогресса и, чтобы достойно ответить, даже сослался на классику – на «Пиковую даму», как уже понял читатель, – но Оскар упрямился:

– С вашим ретроградством теперь не выжить.

– А на ваших картах, можно подумать, мир стоит. Но и спорить не буду: что стоит, то и стоит. И потом, что это с вами: вы будто подраться хотите? – поддразнивая, спросил Павельев, но не стал возражать Оскару по сути, хотя со дня отъезда из Союза больше не боролся за выживание, а жил обыкновенной скромной жизнью, и те привычки и пристрастия, с которыми он раньше чувствовал себя уютно, и теперь остались при нём.

– А впрочем, – сказал он Наташе, вставая из – за стола (тапёру не годилось рассиживаться с посетителями), – слыть консерватором и сохранять старые пристрастия – это всё же разные вещи.

– Вы сохранили – к чему?

Припоминать и перечислять пришлось бы долго, а вопрос и так был задан уже вдогонку, и Ника свёл всё к простейшему:

– К джазу.

* * *

Журналы на полке – за такие в Союзе когда – то можно было угодить в лагерь, как и за антисоветские анекдоты, которые рассказывали все да не всем, а лишь в своём кругу, что, впрочем, тоже было небезопасно, оттого что и там, среди близких и доверенных, всё же мог найтись – и, случалось, находился – любитель пересказывать услышанное теперь уже не среди своих, а в каком – нибудь тайном кабинете; попался такой и среди знакомых Павельева, которому потом пришлось провести немало часов уже в других кабинетах, общий адрес которых до сих пор известен каждому москвичу. Пугали его там нещадно (а поначалу корили безнравственностью профессии, не очень умно развеселив старым куплетом: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст», – и как бы определив этим направление допросов), однако чувствовалось, что с арестом такой мелкой сошки, как он, торопиться не станут, а прежде соблюдут свою особенную корысть. Он же был убеждён, что над всяким анекдотом хорошо смеяться лишь единожды, и, опережая предложение, твёрдо заявил, что нет на свете такой чистой и благородной цели, ради которой возможно было бы стать доносчиком, оттого что это как раз самоё цель и замарало бы. Довод он выбрал слабый, какого едва хватило бы на пару бесед со следователем, но тот, собравшись, видимо, в отпуск, неожиданно устроил передышку. Павельев понял, что нужно использовать шанс и, не теряя времени, срочно и надолго исчезнуть из Москвы, потому что с глаз долой – из сердца вон: он знал успешный пример таких пряток. Возможностей нашлось несколько: завербоваться года на три на Север («Поближе к лагерям, – шутил он, – чтобы переход потом не показался чересчур резким. Даст Бог, это и зачтётся как ссылка»), уйти на сезон с геологами или податься в тёплые края со знакомыми джазистами, настойчиво звавшими на шальные заработки. Последней оказии, правда, следовало ждать до лета, а на дворе только начинался апрель, и Нике пришлось примкнуть к первой же подвернувшейся экспедиции – в Среднюю Азию.

Так он однажды оказался в странном ресторане, заполненном людьми с узкими нерусскими глазами. Пол в зале был выложен красно – белой метлахской плиткой, за окнами на фоне жёлтого угасающего неба чётко вырисовывались горы, а музыканты, вполне славянской внешности, наигрывали вещи из репертуара Петра Лещенко. «Я как будто попал в Харбин, – подумал Ника. – Этот эмигрантский оркестрик…»

Успевший захмелеть, он даже стал подпевать вполголоса: «…всюду слышу я речь неродную, и от тех незнакомых мне мест я по родине больше тоскую». Случайно пришедшая в голову мысль уже не оставляла его: «А почему в самом деле – не Харбин? Почему – не Стамбул, не Америка? Меня там уже не достанут. О, Стамбул!» Хорошие знакомые в своё время осторожно обещали показать ему верные пути за рубеж; Ника тогда отнёсся к предложению несерьёзно, а теперь пожалел – в первую очередь о том, что