Сквозь исчезающее небо - Кэтрин Коулc

не был готов снова сесть в машину или уткнуться в экран компьютера. Мне нужно было двигаться. Пальцы нервно дергались по бокам, и я понял, что надо бы спросить у Кола про тот спортзал в соседнем городке, где он занимался. Или уйти на тропу. Нет ничего лучше, чем карабкаться по склону горы, пока из тебя не выгорит все, что жрет изнутри.

Но вместо этого я сам не заметил, как дошел до заведения с черной деревянной обшивкой — Boot. Я сказал себе, что зашел туда только ради брата, но это было вранье. И я отлично это знал.

После обеденного наплыва и до вечернего часа в зале оставалось всего несколько посетителей. Эйдан пополнял соусы и приправы на одном конце стойки, а Кора рядом с ним заворачивала приборы в салфетки. Через окошко раздачи я едва различал Фиону на кухне — она мыла посуду. Уайлдера я не увидел и решил, что он, наверно, в подсобке, ругается над накладными или бухгалтерией.

А потом я увидел ее.

Волосы Брей уже не были заплетены в две косы, но на золотистых прядях все еще держалась волна от утренней прически. Они спадали ей на спину плотной завесой, и мне до боли хотелось запустить в них пальцы. Потянуть за прядь, чтобы она откинула голову, и я смог бы завладеть этим ее чертовски идеальным ртом и...

Черт.

Я попытался думать о чем угодно, только не о том, какой вкус у Брей. Остался ли на ее языке утренний кофе? Или она на вкус как чистое солнце?

Потому что именно так она и выглядела. Косичка на макушке удерживала волны назад, шорты цвета хаки открывали загорелые, сильные ноги, а на ней были те самые кеды, будто взорвавшиеся красками. Я невольно подумал, не Оуэн ли разрисовал ее белые высокие «Конверсы».

Словно почувствовав мой взгляд, Брей подняла голову. Секунду, две, три она просто смотрела на меня, замерев с тряпкой у стола. А потом уже шагала ко мне, на ходу засовывая тряпку в задний карман.

Она была маленькая, но расстояние между нами преодолела в один миг.

— Что случилось?

— С чего ты решила, что что-то случилось?

Но голос у меня был слишком напряженный, будто горло сдавливало каждое слово.

— Дай подумать, Лютик. Может, потому что у тебя в глазах буря собирается? Или потому что ты так стиснул кулаки, будто сейчас костяшки переломаешь? Или потому что на фоне твоего нынешнего лица все прежние хмурые взгляды кажутся солнечными улыбками?

Я и сам не понял как, но в тот миг она почти заставила меня улыбнуться. Ее манера — без всякой ерунды, сразу в лоб и еще поддеть по дороге — что-то во мне отпустила. Наверно, своей честностью.

— Шериф Миллер — редкостный ублюдок.

Это была вся честность, на которую я сейчас был способен. Но и это уже что-то.

В золотистых глазах Брей мелькнуло удивление.

— Расскажи то, чего я не знаю.

Но взгляд ее копнул глубже, собирая воедино кусочки, которые я одновременно хотел ей показать и отчаянно пытался спрятать.

— Его слова тебя задели.

Сразу в точку. Вот она, моя чертовка. Никогда не смягчает удар.

— Он всегда бьет туда, где больнее всего.

Но и это было не совсем верно.

— Нет. Он бьет исподтишка.

— Он метит в самые нежные места. В те, что уже ранены, — тихо сказала Брей.

Ее тонкая шея дрогнула, когда она сглотнула, и я готов был поклясться, что видел, как она борется с собой, решая, отпустить что-то или нет.

— Однажды он почти заставил меня перестать искать. Почти дожал.

— Что он тебе сказал?

У меня не было ни малейшего права это спрашивать, но слова сорвались сами.

Ее золотистые глаза поднялись на меня и потемнели от боли и сомнений.

— Он сказал, что мне не стоит отнимать время у сына, которому я нужна, чтобы гоняться за призраком из-за чувства вины. Что мой ребенок заслуживает лучшего.

Во мне вспыхнула уже другая ярость. Потому что я прекрасно видел, какая Брей мать. Из тех, кто отдает ребенку все, что есть, и все равно сомневается, достаточно ли этого. Потому что ей не все равно. А этот ублюдок сумел вывернуть это против нее.

— Он чертов идиот. Но идиот расчетливый. И обожает бить исподтишка, — прорычал я.

Губы Брей дрогнули в слабой улыбке.

— По ощущениям, это был удар не под ребра, а прямо по яичникам. Но да, дерется он грязно. И ума у него хватает, чтобы добивать наверняка, взять полуправду и вывернуть ее наизнанку. Потому что я правда чувствую вину.

Ее золотистые глаза заблестели.

— Потому что меня не было рядом, когда Нова нуждалась во мне.

Я долго смотрел на нее, и вдруг меня накрыло острым желанием рассказать ей о своем прошлом. Разум тут же подкинул оправдание: это все равно кто-нибудь сделает. Черт, Миллер только что почти прямо этим пригрозил. Да и любой житель Старлайт-Гроув мог сделать то же самое. Может, кто-то уже и так что-то ляпнул. Пока я скользил взглядом по почти пустому бару, где в дальнем углу задержались всего двое после обеда, я все равно чувствовал, что кто-нибудь может рассказать Брей свою версию моей истории.

Но это было не главным.

На самом деле мне хотелось дать Брей хоть что-то, чтобы она поняла: она не одна. Даже если я не мог по-настоящему ей этого дать.

— Полуправда, которую превращают в ложь, — хрипло сказал я.

Брей долго смотрела на меня, словно снимала слой за слоем все то, что я годами учился прятать.

— А какую правду он выворачивает в твоем случае?

Желание рассказать стало только сильнее. Я никогда никому не хотел этого говорить. Хотел только закопать поглубже и забыть. Но уязвимость Брей заставляла меня тоже потянуться к этой храбрости. И я не хотел, чтобы она оставалась наедине со своей болью.

Я не отвел взгляд, когда дал ей оружие, которого никому никогда не вручал. Потому что люди умеют использовать такое так же, как Миллер. Как и многие другие — случайно или намеренно. Но я все равно это сделал.

— Мой отец... был серийным убийцей.

16

Брейдин

В ушах зазвенело, но под этим гулом и вибрацией слова Декса крутились по кругу.

«Мой отец... был серийным убийцей».

Снова и снова.

Для большинства эти слова прозвучали бы почти ровно. Но я знала этот тон. Знала, потому что сама не раз говорила так, когда рассказывала, где