«Футуромания»: электронные грезы, желающие машины и музыка завтрашнего дня сегодня - Саймон Рейнольдс

степени автобиографична». Это интригующее заявление, особенно от человека, который всегда избегал публичности и о котором большинство его поклонников знают крайне мало. Что же его лишенная слов музыка может рассказать нам о Роберте Хейге как о человеке? «Не думаю, что здесь прослеживается какой-то связный сюжет, разве что на подсознательном уровне. Но порой я сам задаюсь вопросом, почему меня так притягивает лад, близкий к лидийскому, или дорийский минорный лад в некоторых пьесах».

Ближе всего к автобиографической музыке в общепринятом смысле Хейг подошел в своем альбоме 2015 года The Silence of Ghosts. Он родился в период болезни — того выматывающего, подтачивающего силы недомогания, которое лишает сил и мешает выполнять самые простые повседневные действия (в его случае — принимать пищу), что в свою очередь спровоцировало депрессию. «Меньше всего на свете, когда ты болен, хочется зацикливаться на своем недуге. Но когда это столь деликатный недуг, ты невольно постоянно к нему возвращаешься. Он окрашивал в свои тона всё, что я делал в тот период». К счастью, со временем его состояние улучшилось, и к Хейгу вернулось душевное равновесие.

Если же говорить в целом, то через большую часть творчества Хейга — пластинки эпохи после Sema, эру брейкбита, серию сольных фортепианных альбомов последнего десятилетия — проходит особое чувство, которое Кодво Эшун прекрасно выразил фразой «доброта Omni Trio». Ощущение благословения и благодати, которое сияло, даже когда биты достигали предельного неистовства. И теперь, когда биты исчезли, эта безмятежность безоблачного синего неба, по словам Хейга, «обнажилась сильнее».

Еще одним фактором, который, возможно, вывел этот умиротворяющий душу и созерцательный аспект на передний план, стало то, что Хейг практикует медитацию уже почти два десятилетия. «К концу девяностых я был в довольно разобранном состоянии», — говорит он, имея в виду изматывающее сочетание переутомления и привычки выпивать ради того, чтобы расслабиться. «Я превращался в издерганную развалину. Из-за того, что я пил по вечерам, мои дни какое-то время напоминали туман. Я искал альтернативу такой жизни и однажды просто наткнулся на книгу, кажется, в W. H. Smith. Банальную, чисто коммерческую книжку о медитации, но там было кое-что об осознанности дыхания. „Наблюдение за дыханием“ — эта фраза зацепила меня, и я подумал: „Попробую-ка“. И, как ни странно, с первой же попытки у меня в голове словно щелкнул какой-то переключатель. Так что медитация — это то, чем я стараюсь заниматься, чтобы поддерживать душевный тонус. Мои успехи в этом бывали разными, но я не бросаю это дело уже восемнадцать лет. Практически каждое божье утро медитирую». Он делает паузу. «Только, пожалуйста, не выставляйте меня эдаким хиппи на кресле-мешке!»

The Wire, 2018

АРТКОР: Black Secret Technology проекта A Guy Called Gerald

Во многом Джеральд Симпсон — абсолютно архетипичный представитель среднестатистического арткор-джанглиста. Взращенный на джаз-роке начала семидесятых (Херби Хэнкок, Чик Кориа и др.), Джеральд без памяти влюбился в электро (Afrika Bambaataa, Mantronix), а затем улетел под эсид-хаус и детройт-техно.

Его первые творческие шаги были связаны с Hit Squad, манчестерским хип-хоп-коллективом, из чьих рядов со временем выкристаллизовалась группа 808 State. Некоторое время Джеральд состоял в 808 State и даже стал соавтором их главного хита «Pacific State». К тому времени он уже вовсю занимался сольным творчеством, ворвавшись в топ-20 с прорывным хитом «Voodoo Ray». Эта вкрадчивая эсид-самба предстает в радикально переработанном виде под названием «Voodoo Rage» на его новейшем, неописуемо блестящем альбоме Black Secret Technology. Выясняется, что трек изначально должен был называться «Voodoo Rage» («Вуду-ярость»), но в сэмплере Джеральда не хватило памяти, и ему пришлось отрезать букву «g» в звуковом фрагменте (который, как ни странно, изначально был взят из скетча Питера Кука и Дадли Мура, высмеивающего белых буржуазных британских «экспертов», разглагольствующих о блюзе).

После «Voodoo Ray» самым логичным шагом для Джеральда было бы последовать за остальными фанатами детройтского техно в лишенный фанка тупик «электронной музыки для прослушивания» (electronic listening music). Вместо этого, пережив разочаровывающий период на контракте у мейджор-лейбла Sony, Джеральд открыл для себя все величие брейкбита. Зародившись в творчестве Джеймса Брауна и The Meters и будучи растащенным на сэмплы хип-хоп-продюсерами, именно брейкбит позволил поколению пострейв-музыкантов выйти за рамки монотонного хаус-ритма «четыре четверти» (4/4) в многоярусную, гиперсинкопированную ритмическую психоделию драм-н-бейса.

«Изначально я увлекался драм-машинами. Брейки я просто терпеть не мог. Но потом я понял, что с помощью сэмплера можно не просто взять брейк и зациклить его, а нарезать на мелкие кусочки, пересобрать заново, обогатить и растянуть звуки. По сути, из пары ударов можно сделать целое барабанное соло!»

Голди из Metalheadz связался с Джеральдом и вытащил его из Манчестера в Rage — легендарный лондонский хардкор-клуб начала девяностых. Джеральд понял, что хардкор — это зарождающаяся и чисто британская субкультура, и захотел стать ее частью. «Вся атмосфера там в корне отличалась от происходящего в Чикаго. Я понял, что мне нет никакого смысла пытаться звучать как американский хаус. К тому же джангл помог мне нащупать связь с собственными корнями, ведь мои родители родом из Вест-Индии. Для меня это было вроде: „Я все еще настоящий человек. Sony меня не кастрировала“. А то они ведь хотели, чтобы я штамповал клубные треки в стиле хай-энерджи».

Первыми пробами Джеральда были жесткие треки вроде «28 Gun Bad Boy», но постепенно он эволюционировал в сторону арткора. К началу 1995 года термин «джангл» уже устарел из-за стремительного развития и расширения границ этой музыки. Привычная матрица влияний — фьюжн, электро, детройт — толкала джангл в самых удивительных направлениях: кибер-джазовая странность Photek и Алекса Риса, кинематографичный гипер-соул Hidden Agenda, мягко сияющее спокойствие аква-фанка LTJ Bukem и его соратников. На Black Secret Technology Джеральд использует все эти разнообразные оттенки передовой арткор-палитры. И все же его музыка оставалась слишком странной, чтобы звучать в Speed — четверговом салоне Букема для узкого круга ценителей драм-н-бейса.

Критик Эндрю Росс недавно задался вопросом: куда (учитывая нынешнюю зависимость американского рэпа от фанка семидесятых и его ностальгию по олдскулу) делась присущая хип-хопу «жажда будущего»? Ответ прост: в Британию, где фьютуризм живее всех живых. От Tricky и Portishead до 4 Hero и Droppin’ Science — первое поколение британских би-боев наконец повзрослело. И поразительное отличие трип-хопа и арткор-джангла от американского рэпа заключается в том, что раса здесь не является главным критерием принадлежности к культуре. Напротив, все это сообщество объединяет общее отношение к технологиям и нетерпеливое желание поскорее оказаться в будущем, о чем