Янтарная плоть - Мари Пяткина

Девушку звали Каа, она оказалась несовершеннолетней, и это дико парило Натана. Привлекательность её сразу испарилась. Это был ребёнок, хоть и крупный.

— Где твои родители? — спросил он первым делом.

— В миру застряли, — спокойно пояснила она. — Надеюсь, они не станут меня искать. Ещё влезут в это говно.

Держалась Каа отстраненно, немного стыдилась, но отнюдь не наготы, как было бы естественно для школьницы её возраста, а пятна с серебряной шерстью. Явный прионовый мутант, изменения она могла контролировать с большим трудом, либо неохотой. За Ботхисатвой Каа ухаживала с девичьим рвением, стараясь угодить, кормила и подолгу чесала острыми ногтями, как убедился Натан — вполне натуральными, а тот принимал знаки внимания со всей естественной благосклонностью, как должное. Натан с ней быстро подружился, шутка ли, девять лет работал с такими же, пусть некомуфлированными. С молодежью он общался запросто, даже со сложными товарищами. Главное, считал Натан, не возноситься и не давить воспитуемый объект интеллектуальным и социальным преимуществами, не включать Наставника, а демократически «быть таким же». Вот и в этот раз похвалил умения, проявил живой интерес и даже сочувствие, последнее, скорее, на автомате, чем искренне, потому что мыслями постоянно возвращался к собственному уродству и скорой смерти. Смерть неизбывно вертелась рядом, с мыслями о ней Натан сроднился, как поп с катехизисом.

— Зачем тебе это? Бежала бы, — с тоской произнёс он. — Ладно, я, цветочный горшок, мне так и эдак конец, но тебе ещё жить да жить.

— Я надеюсь, он даст мне живой воды, — шепнула она в ответ. — Над которой вы… Спали.

— Я все слышу-у, — заметил Бодхисаттва, сидящий неподалёку. — Сок бытия нельзя давать никому-у, понимаете? Только золотому-у генофонду-у Первотворцы разрешают для сохранности.

Он постоянно ел всё подряд, растительное и животное, что собирала ему Каа, и что приманивал сам. Вот и сейчас малыш хряпал дождевых червей, втягивая их между губами, как дети в школьной столовой спагетти. Кажется, ноль-первый получал непосредственное удовольствие от этого простого и глупого действия, как и от еды в целом.

— Не могу-у остановиться, — жаловался он. — Стрессану-ул. Еда сама в рот лезет.

— Так ты поправишься, а мне нести, — пенял Натан.

— В хорошем приходе поп ху-удым не бывает, — ноль-первый развёл пухлыми лапками.

Натан не нашёл, что возразить. Тем более, что находился в зависимости от перепончатых пальцев и сеансов цоканья, которые Бодхисаттва несколько раз в день устраивал шишке с цефалотом внутри. Во время этих сеансов Натан прежней дорогой нырял в цефалота, а вместе с ним — в мир аборигенов. Более увлекательного фильма ему смотреть не доводилось, микропоп давал надежду, что в момент своей физической смерти Натан сможет вот так занырнуть, да и остаться собственным отдельным сознанием в прошивке общего. Сохранит себя.

— Я смогу себя помнить? Личность, события из жизни?

— Если бу-удешь тренироваться…

Но это был единственный бонус — физическое тело находилось не в лучшей форме. Кормили его сырой пищей, а костра разжечь ноль-первый не разрешал «в виду-у насилия над природой». Натан мёрз по ночам, да и днём продрогнуть случалось, если он не нёс на себе горячего Бодхисаттву. Помыться было нереально, переодеться негде и не во что. Натан банально вонял, невзирая на мембранную ткань защитного комбеза. Он испытывал стыд перед юной девушкой, какой-то остаточный человеческий стыд, хотя той, казалось, безразличны многие простые человеческие вещи. Глядя на неё в те моменты, когда можно было разглядеть, Натан ловил себя на мысли, что животного в ней не меньше, а то и больше, чем человеческого.

Лагерь их странный конгломерат разбил на опушке леса, на холме, откуда открывался вид на полузатопленный после грозы низинный лужок и выход к речушке, журчащей между камнями, такой маленькой, что даже голова особо не болела, когда он умывался — мозговой цефалот не расценивал малую воду как полноценное жильё. Закатив глазки от предвкушения, ноль-первый нырнул, да так Натан его и видел. Предельно неловкий на суше, в воде он был как рыбка, а теперь, наверное, самостоятельно охотился или приманивал моллюсков. Вслед за ним бесшумно исчезла и Каа. Натан остался как поц, один одинёшенек, он успел соскучиться и даже тревожиться начал, что с его спутниками случились неприятности, однако, не тут то было — неприятность произошла с ним самим.

Он сидел на камне, прижавшись спиной к стволу растения с мелкими кислыми яблочками на ветвях, только с круглой костью внутри — от скуки обгрыз пару штук, теперь кривился от едкого вкуса и тревожился, не наел ли расстройства.

Саблезуб спустился к воде, бесшумно переступая огромными лапами, и наклонился лакать. Веточка не хрустнула под его могучим телом, пока он приближался, травинка не скрипнула. Был он огромен и прекрасен: в каждом плавном движении огромного ксенотигра сквозила мощь, под великолепной пятнистой шкурой перекатывались каменные мышцы, лишь короткий, как у рыси, хвост несколько портил величественную картину. Король янтарного леса наклонил огромную голову и соизволил испить. Натан замер как вкопанный, дыхание спёрло, даже сердце, кажется, замерло на секунду. Он боялся сделать вдох, не то, что пошевелиться. Клыками в верхней своей челюсти зверь мог проткнуть Натана насквозь и убить в одно мгновение, как и ударом лапы. Попил? Сразу и поест.

Вдруг рядом раздался мерзейше резкий звук. Тончайший вой, полный агрессии, хлестнул по ушам Натана, вздыбил все до единой волосины на его теле, и вслед за этим взметнулась вода, волной швыряя себя в морду ксенокошки. Саблезубый тигр отпрыгнул, словно его кипятком окатило, поджал куцый хвост и в несколько прыжков скрылся из виду. Звук тут же стих, Натан увидел движение воздуха, и лишь затем из воды вышла его спутница метаморф.

— Рыбу уронила, — виновато сказала девушка. — Я ещё поймаю.

— Ч-что это было? — еле произнёс Натан, выплясывая чечётку зубами.

— Крик мозгоеда, — пояснила она. — Он не знал, что я одна, решил, что стая напала. Молодой, неопытный. Я сама, наверное, не убила бы зубаря, хорошо, что напугать удалось. Вот…

Она ткнула пальцем куда-то себе под шею, частично розовея. На тонкой коже виднелся грубый шрам, он тянулся от плечевого сустава до маленькой груди с круглым весёлым соском.

— Ого, — произнёс Натан, разглядывая шрам и сосок.

— Ерунда, царапина, — сказала Каа презрительно, и Натан вдруг понял, что