«Синао» - «промывание мозгов» - Михаил Георгиевич Степанов

может быть вульгарнее, чем ее карикатура на социализм, ее методы «промывания мозгов», воспитания «нового человека»?

«Воспитанием» человека примерно на той же основе тысячелетия подряд занимались конфуцианцы. И к чему они пришли? Возьмем в свидетели великого китайца, жившего в нашем с вами веке. Лу Синь писал: «Дикая корова превратилась в домашнюю, дикий кабан стал домашней свиньей, и их дикость исчезла. Однако радуются этому одни только скотоводы, самим же животным это не принесло никакой пользы… Я считаю, что уж лучше обладать некоторой долей дикости, но если все свести в математическую формулу, то получится не очень интересно: человек + черты домашних животных = человек особого сорта».

Вот такого «человека особого сорта», точнее, убогое человекоподобное существо и стремилась воспитать пропаганда. В ряде случаев ей это удается. Были же хунвэйбины. И минуло более десяти лет с тех пор, как они начали бесчинствовать. C тех пор выросло новое поколение молодых и неопытных, горячих и необразованных, среди которых немало обманутых. Где гарантия, что их нельзя вновь распалить чуть подновленными националистическими лозунгами? Ведь «промывание мозгов» не прекращалось и не прекращается. И портрет молодого фанатика, если судить по материалам китайской пропаганды, рисуется примерно таким.

Он жесток и беспощаден (придерживается пресловутой «философии борьбы»); он крайне невзыскателен в отношении бытовых потребностей («неприхотливая тыква»); он всегда и во всем послушен властям («послушный буйвол», «винтик»); он «закален» физически и морально («не боится трудностей, не боится смерти»); он готов предать самых близких людей, если этого потребуют власти («слушается только председателя Мао»); он недоступен никаким добрым и благородным чувствам (яростный противник гуманизма, в том числе и социалистического); доводы разума, аргументы науки для него — ничто (верит только в «идеи Мао Цзэ-дуна»); он белыми от ярости глазами смотрит в сторону Советского Союза, осуждает практику научного социализма (ненавидит «ревизионизм»).

Отталкивающий портрет. Странно и чудовищно, что такие вот убогие, примитивные существа воспитывались в стране яркой и неповторимой культуры. Потому власти и отсекали китайский народ от своей культуры, что ее лучшие произведения подчеркивают всю преступность маоизма как идеологии и политической практики.

Всегда лучшие умы Китая придерживались гуманистической традиции: они искали путь к счастью и свободе народа, радовались его радостью, горевали его горем.

Вот строки древнейшего китайского поэта Цюй Юаня:

Дышать мне тяжко, я скрываю слезы, О горестях народа я скорблю, Хотя я к добродетели стремился, Губила ночь достигнутое днем.

А вот что много столетий спустя писал другой великий китайский поэт — Ду Фу:

Мне бедствия народа Сердце ранят, Чиновники забыли Слово «жалость».

Слово «жалость», как и многие другие глубоко человечные понятия, отсутствует в словаре пекинских лидеров. Зато в их пропагандистских материалах очень часто можно было встретить призывы типа «превратить врагов (имеются в виду недовольные политикой властей) в кучу собачьего дерьма». Hy а потенциальным убийцам и бандитам, которых стремятся воспитать с помощью «промывания мозгов», чужды высокие и благородные чувства — неотъемлемая часть сложного духовного мира человека.

Вот почему китайские власти стремятся отсечь свой народ и от лучших достижений мировой культуры. Все, что утверждает человека как существо сложное, с богатым духовным миром, было чуждо маоистам, являлось «ересью» с их точки зрения.

Все, а прежде всего молодежь, должны быть пострижены под одну гребенку, все должно быть одинаково и четко, как в казарме. Молодежь должна одинаково много работать, одинаково мало думать о своих собственных интересах, одинаково «слушаться председателя Мао». Не только в будни, но и в праздники все должны вести себя одинаково: не ходить в гости, не приглашать гостей к себе, не устраивать угощения. Как видим, даже сугубо личные сферы жизни подвергаются мелочной регламентации. Вот и свадьба должна отмечаться одинаково скромно. Как? Вот один из типичных рецептов, изложенных осенью 1975 года радиостанцией провинции Хэйлунцзян. В одной из деревень свадьба была проведена в обеденный перерыв. Молодым были вручены «драгоценные подарки» — томики председателя Мао, кетмень и мотыга. По окончании обеденного перерыва молодые отправились на работу.

Такому «порядку» могли бы, пожалуй, позавидовать и конфуцианцы с их неукоснительным стремлением расставлять всех и все по местам.

Только вот условий для нормального существования и гармоничного развития человека нет. Человеку нет места в этом антимире. В нем царствует принцип «Политика — командная сила». И человек — лишь инструмент этой политики, лишенный самостоятельности, бездуховный инструмент. Воспитывать такие вот «нержавеющие винтики» помогали постоянные идеологические кампании. И не только они.

Самый четкий порядок, самая крепкая дисциплина всегда в армии. Потому, видно, власти так настойчиво и превращали Китай в гигантскую казарму.

Известно, что Мао Цзэ-дун высоко ценил взгляды на военное искусство полководца конца VI — начала V веков до нашей эры Сунь Цзы. Есть в трактате о военном искусстве Сунь Цзы такая мысль: «Приступая к решительным действиям, следует сжечь корабли и разбить котлы, вести солдат так, как гонят овец; их гонят туда, и они идут туда, их гонят сюда, и они идут сюда, они не знают, куда идут».

Если солдаты будут знать «слишком» много, если у них будут собственные мысли, их нелегко будет «гнать, как овец». Поэтому долой культуру! И национальную, и мировую. Постоянно «промывая мозги» людям, их нужно освобождать от балласта «лишних» мыслей. Большинство это делает послушными. Меньшинство превращает в фанатиков. Фанатиков особенно много и не нужно. Они — вожаки, которые поведут за собой покорных. Идеология разрабатывается в тиши кабинетов, потом вбивается в голову человека с улицы, затем проверяется на полях сражений. Так, очевидно, мыслил Мао Цзэ-дун.

Идеологический фундамент этого антимира он закладывал еще много десятилетий назад. «Подлинная любовь к человеку, — утверждал Мао Цзэ-дун в „Выступлениях на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани“ в 1942 году, — возможна лишь