Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

и этот запах кружит голову, застилает глаза. Целую его грудь, живот, ключицы. Он выгибается, вцепляется пальцами в простыню, и чувствую, как он сдерживается, как боится сделать больно.

— Не сдерживайся, — шепчу.

— Боюсь сломать.

— Не сломаешь. Я крепкая.

Он смеётся — тихо, вымученно, и опрокидывает на подушки.

Потом — он сверху, я снизу, и его губы на шее, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как он входит — медленно, бережно, спрашивая глазами, не больно ли.

— Не больно, — шепчу. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он двигается. Плавно, ритмично, будто танцует тот самый огненный танец, который мы танцевали на лугу. Только теперь нет травы, нет северного сияния, только свечи, белые простыни и его глаза, в которых отражается моё лицо. Закрываю глаза, и внутри всё взрывается — первый раз, второй, третий. Считаю себя, теряю счёт, сбиваюсь на середине.

Плачу. От избытка чувств, от того, что это наконец случилось, от того, что не знала, что так бывает. Он целует слёзы, шепчет что-то неразборчивое, гладит по волосам. Слышу только отдельные слова: «тише», «я здесь», «не плачь».

В какой-то момент я сверху — сама задаю ритм, сама решаю, как быстро, как глубоко. Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — благоговение, смешанное с жадностью.

— Ты прекрасна, — говорит.

— Заткнись, — отвечаю, потому что не могу слышать эти слова, не могу поверить.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись и целуй.

Он смеётся, притягивает за затылок и целует.

После. Потные простыни и тишина. Лежим в кровати. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол, вторая — наполовину сползла с кровати. Свечи догорели почти до конца, воск натёк на тумбочку. Я на его груди, слышу сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Он гладит по спине, перебирает позвонки, иногда задерживается на пояснице, чертит круги.

— Ты не представляешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Как давно я не был с женщиной по-настоящему. Все эти века — только ритуал. Без души. Без чувств. Просто исполнение желания. Пришёл, сделал, ушёл.

— А сейчас? — шепчу в его грудь.

— Сейчас — душа. Всё, что осталось. Вся. Я отдал тебе всё, что у меня есть. Остальное сгорело пятьсот лет назад.

— Не сгорело. Оно здесь, — кладу ладонь ему на сердце. — Чувствую.

— Ты чувствуешь, потому что ты — единственная, кто захотел почувствовать.

Молчим. Тишина кажется живой — она дышит вместе с нами. Кощей, наверное, спит в гостиной, не мяукает, не скребётся.

— Яр, — шепчу.

— Мм?

— Ты не уйдёшь, пока я не скажу «хватит». Я не говорю.

— Помню, — он целует в макушку. — Спи.

— Не хочу спать.

— Хочешь. Ты устала. Глаза слипаются, чувствую. Твои ресницы щекочут мне грудь.

— Нет, — зеваю.

— Да. Ты зеваешь.

— Это от сытости.

— От сытости не зевают. От сытости икают.

— Ты меня гипнотизируешь?

— Нет. Это просто усталость после хорошего секса. И после того, как ты трижды кончила.

— Ты считал?

— Считал. Горжусь собой.

— Ты грубый.

— Я честный.

— Это одно и то же?

— Почти, — он улыбается. Чувствую эту улыбку — губами, щекой. — Спи, Алиса.

Закрываю глаза. Проваливаюсь в темноту — тёплую, мягкую, без снов, без звуков. Последнее, что чувствую — его губы на лбу и его руки, которые бережно натягивают на меня одеяло.

Просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь шторы. Щурюсь, тянусь к Яру — пусто. Простыня остыла, только лёгкая вмятина от его головы на подушке. На подушке — записка. Сложенный листок из записной книжки, на нём корявые печатные буквы, некоторые перевёрнуты, некоторые написаны зеркально.

«Я вернулся в гостиную, чтобы не смущать тебя. Завтрак готов. Твой Змей».

Смеюсь. Голос хриплый, севший. Потом смотрю на себя в зеркало на тумбочке — и смех застревает в горле. Шея вся в засосах. Красные, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям. Один — прямо под ухом, другой — на ключице, третий — сбоку, там, где он целовал особенно долго. Яр постарался на славу.

— Идиот, — говорю в пустоту. — Ты меня засосал до смерти. Теперь как далматинец.

Никто не отвечает. Кощей мяукает за дверью — требует завтрак.

Встаю. Ноги дрожат, в теле приятная слабость, как после долгого плавания. Иду в ванную. Холодная вода, мыло, зубная щётка. Смотрю в зеркало — на губах припухлость, под глазами круги (но не от недосыпа, а от переизбытка всего), и эти засосы. Шея как карта любовных сражений.

— Водолазку, — решаю вслух. — Чёрную. С высоким воротом. И кофту сверху.

На кухне Яр стоит у плиты. В фартуке (моём, «Люблю котиков»), жарит яичницу на сливочном масле. Рядом — тостер, в нём подрумяниваются кусочки хлеба. Пахнет маслом, кофе, свежей выпечкой — он, кажется, нашёл в морозилке круассаны и разогрел их в духовке.

— Доброе утро, — говорит, не оборачиваясь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не знаю. Вроде да.

— А выглядишь помятой.

— Это ты виноват.

— Я, — соглашается. — Я виноват. Но ты не жаловалась. Ты просила «не останавливайся».

— Не жалуюсь. Констатирую факт.

Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью, поджаренный хлеб с маслом, ломтик сыра, круассан. Кофе — с корицей и молоком, как люблю.

— Ты научился готовить?

— Учился. Пока ты спала. По ютубу. Там девушка с рыжими волосами показывает. Я её не понимаю, но движения запоминаю.

— И как успехи?

— Нормально. Яичницу сложно испортить.

— А картошку можно. Помнишь?

— Не напоминай, — морщится. — Это был не мой день. И сковорода была плохая.

— Сковорода была моя. И она отличная.

— Тогда я был не в форме.

Едим молча. Кощей трётся об ноги, выпрашивает кусочек сыра. Даю. Яр смотрит на меня и улыбается. У него на губе — крошка от круассана.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего. Просто смотрю. Ты сегодня другая.

— Какая?

— Мягкая. Расслабленная. Не напряжённая, как обычно.

— Это гормоны. После секса все становятся мягкими.

— Я и до секса так думал. Ты просто не давала себе расслабиться.

— Врёшь.

— Проверь, — он протягивает руку. — Я не умею врать. Демоны не