Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Выбор? Это шантаж! Это не выбор, это два трупа!

— Это условия игры. Ты в неё вступила, когда пошла на Лысую гору. Не нравится — не играй. Но теперь поздно.

— Не играю. Я живу.

— Какая разница? — он пожимает плечами. — Жизнь — это тоже игра. Только правила не объясняют.

Вскакиваю. Бегу в прихожую, хватаю кочергу — старую, чугунную, от камина, который никогда не топится. Она тяжёлая, холодная, пахнет пылью и металлом. Возвращаюсь на кухню, замахиваюсь.

— Убирайся вон, пока я тебя не огрела! Я тебя, бога, кочергой — и в мусорку!

Купала не двигается. Смотрит на кочергу, на меня. Улыбается — спокойно, снисходительно.

— Смелая. Мне нравится. Но не наглей. Я бог или кто?

Он щёлкает пальцами. Кочерга вылетает из рук, падает на пол с грохотом, отскакивает к плите. Пальцы обжигает — не больно, но неприятно. Купала встаёт, поправляет венок, одёргивает футболку. На столе остаётся цветок — папоротник. Светящийся, золотистый, как мой ожог. Лепестки мерцают, переливаются, будто живые.

— Подумай, Алиса. До воскресенья. У тебя есть два дня. Два дня, чтобы решить — убить любимого или умереть самой. Эмоционально — умереть. А ты, Яр, — он смотрит на демона. — Не вмешивайся. Её выбор. Её судьба. Если скажешь хоть слово — сделаю так, что она выберет смерть. Твою.

Он исчезает. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни, и цветок на столе, и кочерга на полу.

Стою посреди кухни. Руки дрожат, дыхание сбито, в висках стучит. Яр смотрит — глаза теперь не алые, а серые, потухшие, как небо перед грозой.

— Ты знал, — говорю. — Знал про этот выбор. Про два варианта. Почему не сказал?

— Боялся, — тихо отвечает. Голос севший, чужой. — Боялся, что ты выберешь его смерть. Или свою пустоту. Боялся потерять тебя ещё до того, как нашёл.

— Ты мог мне сказать! Мы могли вместе искать третий путь!

— А что бы изменилось? Ты бы полюбила меня меньше? Или больше? Ты бы не пошла в Навь? Не танцевала огненный танец? Не пришла ко мне в постель?

— Я бы... не знаю. Но имела право знать! Это моя жизнь! Моя любовь!

— Знала, — он делает шаг ко мне. — Марфа рассказала. Слышал, как вы говорили. Ты просто не хотела верить, что выбор так жесток. Ты надеялась, что есть третий путь.

— Я верила. Надеюсь до сих пор.

— Третий путь — это смерть, — он протягивает руку, пытается взять за локоть. — Не хочу, чтобы ты умирала. Ни телом, ни душой.

— А я не хочу, чтобы умирал ты! И не хочу становиться пустой!

— Тогда... не знаю, — он опускает руки. Плечи обвисают, становится ниже ростом, будто из него выпустили воздух. — Не могу тебе помочь. Это твой выбор. Только твой. Купала прав — не имею права вмешиваться.

Смотрю на него. На потухшие глаза, на сжатые губы, на то, как он стоит — сгорбленный, чужой, будто незнакомый. На руки, которые вчера обнимали, а сегодня висят как плети.

— Мне нужно выйти, — говорю.

— Куда?

— В парк. Подышать. Подумать. Не могу здесь сидеть, в этой кухне, где только что стоял бог с укулеле.

— Я с тобой.

— Нет. Один. — Надеваю кроссовки, хватаю ключи. — Не ходи за мной. Пожалуйста.

Он не отвечает. Только смотрит.

Выхожу. Хлопаю дверью так, что в прихожей падает зонт.

Иду по аллее в городском парке. Деревья уже не молодые, с густыми кронами, которые дают тень. В воздухе пахнет жареными семечками, пылью, мокрым асфальтом — утром был дождь. Люди сидят на скамейках, читают книги, кормят голубей, разговаривают по телефону. Обычный день. Обычная жизнь. В которой нужно решить — убить демона или стать пустой.

Сажусь на скамейку у фонтана. Вода журчит, переливается на солнце, дети бегают вокруг, визжат, брызгаются. Смотрю на них и думаю: «А что, если никогда не смогу родить? Что, если выбор, который сделаю, убьёт не только любовь, но и способность иметь детей? Что, если Купала заберёт всё?»

Телефон вибрирует. Лена.

— Ты где? — её голос встревоженный, даже сквозь динамик слышно, что она бежит.

— В парке. У фонтана.

— Знаю. Я за углом. Марфа сказала, что к тебе приходил Купала. И что ты сбежала с кочергой.

— Марфа — сплетница. Она всё видит в щёлочку.

— А правда?

— Правда.

— Иду. Сиди.

Через минуту Лена садится рядом. На ней розовые волосы (сегодня особенно яркие, будто она их заново покрасила), винтажное платье в цветочек, кеды и огромные серьги-кольца. Смотрит, вздыхает. Обнимает.

— Ты плакала?

— Нет.

— Врёшь. Глаза красные. И нос красный.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— От солнца.

— Солнце за тучами. Сейчас дождь будет.

— От пыльцы.

— Алиса, — она берёт за руку, сжимает. — Рассказывай. Всё. С самого начала.

Рассказываю. Про Купалу, про ультиматум, про два выбора — «люблю» и «не хочу». Про то, что Яр знал и молчал. Про то, что есть два дня — до воскресенья. Про то, что сердце болит так, будто его уже вырывают.

Лена слушает молча. Это на неё не похоже — она обычно перебивает, комментирует, смеётся, задаёт глупые вопросы. Сейчас сидит тихо, сжимает ладонь, иногда гладит большим пальцем. На её глазах блестят слёзы.

— Ты его любишь? — спрашивает.

— Не знаю.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. Боишься, что если признаешься — придётся выбирать.

— А если признаюсь — Купала сотрёт память. Перестану любить вообще. Даже тебя. Даже Катю. Даже Кощея.

— А если не признаешься — он умрёт.

— Да.

— И что выберешь?

— Не знаю, — шепчу. — Оба варианта — смерть. Его смерть или моя. Душевная.

— Не оба, — Лена поворачивается. — Есть третий путь.

— Марфа говорила. Полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы. Но та девушка сгорела. Ульяна.

— Та девушка была не ты.

— А что во мне особенного? Обычный пиарщик, который уволился с работы. Нет магии, нет силы, нет крыльев.

— Ты — Алиса. Упрямая, злая, красивая. Ты уволилась с работы, чтобы открыть