Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Что с тобой? — шепчет между поцелуями. — Ты плакала? У тебя глаза красные, и ты дрожишь, как осиновый лист.

— Ничего. Хочу. Сейчас. Не останавливайся.

— Ты странная. Дрожишь. И пахнешь отчаянием.

— Нормальная. Заткнись и целуй. Пожалуйста. Просто целуй.

Он подхватывает меня, несёт в спальню. Свечи сегодня не зажигала — только свет из окна. Луна почти полная, завтра будет полнолуние. Точно такое же, как в ночь гадания. Только тогда была другой. Тогда не знала, что такое любовь. Думала, что знаю. Думала, что любовь — это когда мужчина дарит цветы и говорит красивые слова. Теперь знаю — любовь это когда он молчит, но смотрит так, что сердце останавливается. Когда он готов умереть, чтобы ты жила. Когда он ждёт пятьсот лет и не жалеет.

Секс на этот раз другой. Не нежный, не медленный, как вчера. Не бережный, как в первую ночь. Грубый, отчаянный, будто прощаемся. Будто знаем, что это в последний раз. Я сверху — доминирую, задаю ритм, сама решаю, как глубоко, как быстро. Впиваюсь ногтями в его плечи, оставляя красные следы. Хочу запомнить его запах — дым и мята, смешанные с потом и чем-то сладким, как мёд. Его вкус — горьковатый, солоноватый, с привкусом крови от укушенной губы. Его стоны — хриплые, сдавленные, как у зверя, который не хочет, но не может остановиться. Чтобы потом, когда он уйдёт или когда стану пустой, хоть что-то осталось. Чтобы было что вспоминать в холодной пустоте.

Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — не только страсть, но и боль. Боль от того, что закрылась. Боль от того, что боюсь. Боль от того, что он не может помочь. Его руки сжимают мои бёдра, помогают двигаться, но чувствую — он сдерживается. Он не перехватывает инициативу, хотя мог бы. Он ждёт. Он даёт делать то, что хочу. Даже если это неправильно. Даже если это больно.

— Алиса, — шепчет. — Ты не сможешь меня не полюбить. Сколько бы ни убегала. Сколько бы ни пряталась за этой броней.

— Не начинай.

— Ты не сможешь. Потому что я уже люблю тебя. С первой ночи. С первой секунды, как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была злая, красивая, напуганная — и я понял. Понял, что ждал пятьсот лет именно тебя.

— Сказала — не начинай!

— А я говорю. Ты можешь притворяться, можешь злиться, можешь убегать в парк, можешь пить настойку Марфы. Но ты меня любишь. Чувствую. Через ожог. Через каждое прикосновение. Через то, как ты дрожишь, когда целую тебя в шею.

Замираю. Слова врезаются в грудь, как нож. Как тот самый нож, которым Купала режет чужие судьбы. Потому что он прав. Потому что люблю. Потому что боюсь себе признаться. Boюсь, что если признаюсь — придётся выбирать. А если выберу — потеряю. Или его, или себя.

— Нет, — шепчу. — Не люблю. Это просто страсть. Это просто гормоны. Это просто...

— Врёшь. Ты никогда не умела врать. Даже Антону. Даже клиентам. Даже себе. У тебя уши краснеют, когда ты врёшь. Сейчас они пунцовые.

— Не вру.

— Тогда скажи «не хочу». Сейчас. Я уязвим. Я открыт. Я не защищён. Скажи — и договор расторгнется. Я умру. Ты будешь свободна. Сможешь жить дальше. Забудешь меня. Или не забудешь — но я умру. Скажи, Алиса. Если не любишь — скажи. Одно слово. Три слога. «Не хо-чу». Всего три слога, и я исчезну. Навсегда.

— Замолчи!

— Скажи. Докажи, что я не прав. Докажи, что ты не любишь. Приму любой твой выбор. Даже этот.

— Я... я...

Слова застревают в горле. Не могу. Потому что если скажу — он умрёт. Потому что люблю. Потому что дура. Потому что впервые в жизни хочу не контролировать, а чувствовать. Потому что он — единственный, кто увидел меня настоящую. Без маски «сильная и независимая». Без маски «успешный пиарщик». Без маски «у меня всё под контролем». Он увидел Алису, которая плачет во сне. Которая хочет, чтобы её обняли. Которая боится одиночества. И не отвернулся.

Отталкиваю его. Слезаю с кровати. Ноги дрожат, в висках стучит, слёзы душат. Натягиваю халат — тот самый, махровый, розовый, в котором спала в первую ночь. Он кажется теперь смешным — зайчики, розовый цвет, детская наивность. Как я сама. Напускная твёрдость и детский страх внутри.

— Уйди! — кричу. — Я тебя не хочу! Уйди! Оставь меня! Пожалуйста, уйди!

Он садится на кровати, смотрит на меня. Глаза — не серые, не алые, а прозрачные, как вода в горном ручье. В них нет обиды, нет злости, только боль и любовь. Странная смесь, от которой хочется выть, уткнувшись в подушку. Он не двигается несколько секунд, потом медленно поднимается.

— Ты сказала «не хочу», — тихо говорит. — Но не в момент моей уязвимости. Договор не разорван. Я жив. Ты жива. Мы оба живы.

— Знаю.

— Зачем тогда? Зачем ты это сделала? Зачем позвала меня, если не можешь сказать правду?

— Не знаю. Просто... уйди. Пожалуйста. Не могу тебя видеть. Не сейчас.

Он встаёт, натягивает джинсы. Футболку берёт в руки, но не надевает — так и идёт к двери, босиком, с голым торсом, со шрамами на спине. Lунный свет падает на его лопатки, и вижу — там, где когда-то были крылья, остались только неровные рубцы. Останавливается на пороге. Оборачивается. Свет из окна освещает его лицо — бледное, измождённое, красивое даже сейчас.

— Алиса, — говорит. Голос тихий, почти шёпот. — Я люблю тебя. Даже если ты никогда не скажешь в ответ. Даже если выберешь мою смерть. Даже если станешь пустой. Даже если забудешь меня. Буду любить. Всегда. Пятьсот лет ждал — подожду ещё. Хоть вечность.

Выходит. Закрывает дверь. Слышу, как он идёт в гостиную. Как падает на диван. Как тихо — не плачет, не стонет, не ругается — просто молчит. И эта тишина громче любого крика.

Падаю на кровать. Зарываюсь лицом в подушку. Плачу. Всхлипываю, задыхаюсь, слёзы текут по щекам, наволочка становится мокрой, солёной. Кусaю подушку, чтобы не закричать. Потому что если закричу — он услышит. Придёт. Обнимет. Спросит, что случилось. А не могу ему сказать. Не могу признаться, что люблю. Не могу признаться, что боюсь. Боюсь не смерти. Боюсь, что