Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Самая идиотка из всех идиоток. Ты могла его спасти. Могла просто сказать «люблю». И всё. И он стал бы человеком. А ты — пустой. Но зато живой. Зато он живой.

Ожог на запястье пульсирует алым — больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу раскалённым железом. Золотой свет, который был вчера, погас. Осталась только боль и пустота. И тишина за стеной.

— Прости, — шепчу ожогу. — Прости, Яр. Не могу. Слишком трусливая.

Ожог не отвечает. Только пульсирует в такт моему сердцу.

Восемь утра субботы. Не спала почти всю ночь. Часа в два перестала плакать, просто лежала, смотрела в потолок. На проектор звёздного неба — Лена подарила, чтобы помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас эти звёзды казались насмешкой. Какая вселенная? Какие проблемы? У меня есть только он и один день. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов — даже сны отвернулись, будто испугались. Проснулась в шесть, долго лежала, слушая, как за стенкой тихо. Яр не храпел, не ворочался — может, тоже не спал, но не подавал признаков жизни.

Встаю. Ноги ватные, голова чугунная, глаза опухшие, как после похорон. Иду в ванную. Смотрю в зеркало — на меня смотрит чужая женщина. Красные глаза, распухший нос, бледная кожа, засосы на шее. Вчерашние. Они уже начали желтеть по краям. Как память о том, что было. Как намёк на то, что скоро всё станет прошлым. Провожу пальцами по этим следам — они почти не болят, только чешутся. Заживают.

Надеваю водолазку — чёрную, с высоким воротом, чтобы не видеть эти следы. Чтобы не вспоминать. Чтобы не плакать снова.

Иду на кухню. Яр сидит на диване в гостиной, спиной ко мне. Не оборачивается. На нём чистая рубашка — белая, льняная, он нашёл её в шкафу, там ещё была стопка старых вещей, которые не носила. Волосы мокрые — он только что из душа. Запах дыма и мяты слабый, почти не чувствуется. Будто он специально смыл его. Будто хочет исчезнуть постепенно.

Молча наливаю кофе. Молча пью. Молча смотрю в окно. За окном — серое утро, собирается дождь. Капли уже стучат по стеклу, стекают вниз. Как слёзы. Как мои слёзы. Кощей приходит, трётся об ноги, но не глажу его — просто смотрю в одну точку.

Яр не выходит. Я не зову.

Телефон вибрирует. Лена. Открываю сообщение — она прислала мем. Горящий феникс, подпись: «Твоя личная жизнь».

Горько улыбаюсь. Пальцы дрожат, когда набираю ответ.

«Иди в жопу».

Лена отвечает через секунду: «Значит, правда всё плохо. Рассказывай».

«Не сейчас».

«Когда?»

«Не знаю. Завтра. После завтра. Никогда».

«Алиса, ты меня пугаешь. Ты в порядке?»

«Нет. Но будет. Или не будет. Не знаю».

«Я приеду».

«Не надо. Я сама».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься».

«В этот раз справлюсь. Или нет».

Убираю телефон. Яр по-прежнему молчит. Я — тоже. Кощей садится на пороге между кухней и гостиной, смотрит то на меня, то на него. Будто выбирает, к кому пойти. В конце концов ложится посередине, на границе.

В десять утра звонок в дверь. Стучат — условный стук Марфы. Три коротких, два длинных. Узнаю его даже сквозь сон. Иду открывать.

Марфа Васильевна стоит на пороге. В ситцевом халате в ромашку, косынке, войлочных тапках. В руках — пузырёк с мутной жидкостью, похожей на мёд, но с горьким запахом. На поясе — связка ключей, гремит при каждом движении. За её спиной — тишина на лестничной клетке, только соседская кошка спит на подоконнике.

— Заходи, — говорю.

— Не буду. Я на минуту. Держи, — протягивает пузырёк. — Настойка из трав. Для храбрости. По рецепту моей бабки, а ей триста лет было, когда она её составляла. Бабка была ведьма знатная, её даже Купала боялся.

— Для храбрости? — беру пузырёк. Стекло тёплое, будто она держала его у печки или на груди, под халатом.

— Пей перед тем, как решение принимать. Поможет не струсить. Не думать головой. Слушать сердце.

— А если уже струсила?

— Тогда пей две ложки. И не вздумай разбавлять — силу потеряет. И не пей сразу всю — сердце остановится. Я серьёзно, не шучу.

— Марфа, — смотрю на неё. — Завтра последняя ночь. Не знаю, что делать. Совсем. В тупике.

— Знаешь. Просто боишься себе признаться. — Она смотрит поверх очков. В её глазах — не только мудрость, но и что-то тёплое, бабушкино, от чего хочется заплакать. — Ты его любишь. Он тебя любит. А любовь — это риск. Всегда. Даже без демонов и богов. Даже без проклятий. Даже в обычной жизни. Думаешь, твоя мать не боялась, когда рожала тебя? Боялась. Но родила. Потому что любила.

— А если ошибусь?

— Тогда будешь жалеть до конца жизни. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Но если не рискнёшь — будешь жалеть ещё больше. Потому что будешь знать, что могла. Но не попробовала.

— А та девушка, Ульяна? Она рискнула. И сгорела.

— Ульяна была одна. А у тебя есть мы. Лена, Катя, я, твой демон. Пять человек против одного бога. И у нас есть то, чего не было у неё — время, информация и интернет.

— Интернет против бога?

— А почему нет? Бог — в голове, а интернет — в телефоне. Иногда помогает. Катя там такое нарыла... но не буду забегать вперёд. Завтра всё расскажу.

Она уходит, шаркая тапками по лестнице. Закрываю дверь. Смотрю на пузырёк. Травы пахнут полынью, мятой, чем-то сладким, похожим на мёд, и ещё — дымом. Откупориваю, нюхаю — горько, но не противно. Внутри разливается тепло, даже не глотая.

— Яр, — зову.

Он не отвечает.

— Яр, иди сюда. Пожалуйста.

Слышу, как он встаёт с дивана. Медленно идёт. Останавливается в дверях кухни. На пороге, не переступая. Смотрит на меня — глаза серые, усталые, под ними круги, как у меня.

— Что? — голос севший, хриплый. Будто он тоже плакал, но не хочет показывать.

— Марфа принесла настойку. Для храбрости.

— Тебе не нужна храбрость. Тебе нужно решиться.

— Это одно и то же.

— Нет, — он качает головой. — Храбрость — это не бояться. А решимость — это бояться, но делать. Ты боишься. Это нормально. Но ты должна