Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

* * *

Тем временем Майса сидела в поселковом отделении ГАИ. После того, как она рассказала всю горькую историю о себе, дежурный инспектор, проникшись сочувствием, тут же решил помочь девушке. И когда он спросил у Майсы, кого же вызвать, чтобы за ней приехали, девушка, не задумываясь, назвала имя любимого:

— Разыщите Азата, пожалуйста…

Перевод В. Аннакурбановой

Тохтагюль

Решение колхозников было единодушным: "Урожай вырастили богатый. Давайте к празднику Октября выполним план, продадим хлопка государству сколько наметили". Однако едва до шестидесяти процентов успели дожать, как погода начала хмуриться. И пришлось выйти на уборку всем селом, до стариков и малых ребятишек. Отправились убирать хлопок и Селим-ага со своей женой старушкой Дурсун-эдже. Уж их-то не позвали бы, если б не спешка.

Возвращаются они как-то с поля усталые, руки за спину. Вот и главная улица села. И тут Селим-ага замедлил шаг. Увидел неподалеку на дороге огромный камень. Видать, свалился с проезжен машины, а убрать никто не догадается.

— Дурсун, давай-ка мы его хоть на обочину сдвинем, — предложил Селим-ага.

— Да что ты? — изумилась старуха. — Неужто нам вдвоем осилить?

— А давай попробуем!

Они подошли к камню. Первым наклонился Селим-ага.

— Взяли! Раз, два, нажали!..

— Вах-вах-вах! — Дурсун-эдже попыталась помочь мужу. — Сил моих не осталось, поясница будто чужая…

— Смелее! Ну, еще? Правда, "спасибо" нам все равно никто не скажет.

— Уж это точно. А споткнулся, наверное, ни один бедняга.

— Давай! Еще немного! Та-ак! Вот и ладно!

Камень с дороги сдвинули. Постояли, полюбовались — дело-то нелегкое — и пошли себе домой.

Жили они в новом доме из двух комнат. Селим-ага едва добрался до дому, сразу же уселся на топчан у входа. А Дурсун-эдже вошла, в печи раздула уголья и чайник с водой поставила на огонь. В этой комнате — тут сами старики жили — стояла кровать да шкаф, а на шкафу сложены стопкой три-четыре ковра и поверх еще одеяло новенькое.

Дурсун-эдже отворила затем дверь в комнату дочери Тохтагюль. Она два года назад окончила десятилетку и теперь тоже собирала в колхозе хлопок. Девушка ладная собой, точно игральная косточка — бобка. На работу выйдет хоть и в обтрепанном рабочем платьишке — все равно парни от нее глаз не могут оторвать. Однако же глаза самой Тохтагюль задерживаются лишь на одном из них: это Комек, недавно пришедший из армии. Они уже сговорились: как только завершится сбор хлопка, так и свадьбу сыграть. Однако родители девушки об этом ничего пока еще не знали.

Комната дочери сверкала чистотой, но Дурсун-эдже и здесь подмела, прибрала немного. Дверь оставила открытой: пусть, мол, до прихода доченьки проветрится, Вышла к мужу:

— Ты чего тут сидишь? Идем, уже печка топится.

— Что-то я плохо видеть стал… Ты не знаешь, кто это вон там?

— Вий, да ведь это Досмет-молла, твой приятель! Идет с ребятишками с поля. Наверное; хлопок собирали…

Досмет-ага — он уже тридцать лет учительствовал в селе — и в самом деле возвращался вместе со своими учениками с поля. Досмет и Селим были самыми близкими друзьями. Все жители села от души любили старого учителя, а ребятишки-школьники слушались его беспрекословно.

Селим-ага не упускал случая о своем друге замолвить доброе слово: "Поглядите, что вкладывает в души ребят Досмет-молла. Такому человеку спасибо нужно сказать всем миром". "Так и есть! — обычно соглашались собеседники. — Ради наших детей он себя не жалеет".

…Вечерело. По селу разносились голоса парней и девушек, что с полей возвращались, рокот моторов, скрип и стук повозок. Вот двое парией о чем-то заспорили — и давай в шутку тузить друг-друга кулаками. Потом один из них бросился бежать, второй — за ним. Вокруг смех, одни кричат: "Держи!", другие подбадривают убегающего: "Не сдавайся!" Тут и Селим-ага не утерпел:

— Хайт! Лови!

— Вах, негодники! — забеспокоилась Дурсун-эдже. — Покалечатся, того гляди.

Убегавший парень вдруг споткнулся и хлопнулся наземь.

— Ага, что я говорила! — всплеснула руками Дурсун-эдже. — Вот и упал…

Однако парень сразу же поднялся на ноги. Тот, что догонял, принялся стряхивать пыль у него с одежды. Потом взялись за руки и зашагали дальше.

— Вроде прихрамывает, гляди-ка, — Селим-ага обернулся к жене.

— Ох, задала бы я им…

Селим и Дурсун отправились в дом, время было перекусить после работы.

— Все соревнование да соревнование… — ворчала Дурсун-эдже, расставляя перед мужем чайник, пиалу, чурек. — А дочь уже вон сколько дней не вижу. Жива, ли, нет, ли…

— Похоже, пришла дочь-то…

Верно, кто-то шел по двору. Однако совсем не Тохтагюль. Она в этот час еще работала со своей бригадой на пункте приема хлопка, подавала на весы доверху набитые канары.

А по двору шагал мужчина — дородный, чернобородый, в коричневом, заботливо расчесанном тельпеке и сером чекмене, подпоясанный платком из козьего пуха. Звали этого почтенного с виду человека Хан-ага, и направлялся он сватать дочку Селима и Дурсун.

Хан-ага приходил сюда уже и в прошлом году. Но тогда Селим-ага заявил: нынче выдавать замуж дочь не будем. Тохтагюль сама была дома и все слышала. Однако в то время никто еще не владел ее сердцем, и приход неожиданного свата не вызвал у девушки никаких чувств. Отец завернул свата прочь, а ей и горя мало.

Но что бы она сказала теперь? И что Селим-ага ответит свату во второй раз?

Гость между тем вошел, и хозяева учтиво приветствовали его. Только он уселся и хотел приступить к разговору, с работы вернулась Тохтагюль. Сразу заметила, кто явился, поняла — зачем… Скользнула к себе в комнату, но потом дверь тихонько приотворила и стала прислушиваться. Хан-ага, осушив пиалу чаю, проговорил с важностью:

— Ну вот, сверстник. Я опять пришел.

Старики призадумались, в сердцах тревога. Ведь Тохтагюль единственная дочь, все заботы о ней. Дети у них рождались, да умирали, — вот они ей дали имя Тохтагюль — "останься, наша роза". Но долго ли ей суждено еще оставаться с родителями?

— Ребенок она еще… — проворчала старуха не очень приветливо.

— Как же, как же! — с улыбкой одобрения закивал головой степенный гость. — Свое дитя для родителей всегда младенец.

После этих слов Хан-ага принялся расхваливать семью жениха — в каком достатке да согласии живут, каким авторитетом пользуются в своем колхозе. Селим-ага его слушал не слишком внимательно. У него перед глазами ожило время, когда маленькая Тохтагюль бегала в школу и тонкие косички торчали у нее в разные стороны. Он глянул гостю в лицо: "Вроде человек неплохой… Завернул я его в прошлом году, он опять пришел… Сын его