Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

Они сидели понурые, каждый со своими раздумьями. Кошка, видно, угадывая настроение хозяев, тоже присмирела, только щурила зеленые глаза.

И вдруг тихонько заскрипела дверь. Дурсун-эдже услыхала первая. Вскочила на ноги. На секунду задержалась, с тоскою глянула прямо в глаза мужу:

— Отец!..

И к двери со всех ног.

На пороге стояла Тохтагюль, в синем бархатном халате и шелковом новом платке. Ослепительная, будто полный месяц на безоблачном небе. Стояла, не зная, что сказать, как ступить. Однако Дурсун-эдже сразу схватила дочь за руки, потащила в дом. Но тут отец поднялся им навстречу:

— Отпусти!

Затем Селим-ага подошел вплотную к дочери:

— Уйди с глаз моих!

Тохтагюль в жизни от отца резкого слова не слыхала. У нее вспыхнули щеки, в горле словно ком застрял. Дурсун-эдже кидалась от мужа к дочери и обратно. Как их примирить, не допустить разрыва? Но Селим-ага потерял власть над собой:

— Убирайся, и пусть ад тебя поглотит! — снова загремел он на Тохтагюль. Угрожающе сверкали его глаза под седыми бровями. Дурсун-эдже, однако, про все на свете позабыла.

— Доченька! — восклицала она, сжимая Тохтагюль в объятиях. — Дитя мое!.. Скажи, наконец, где ты, как живешь?..

— Значит, я тебя мучил? — опять подступил к дочери Селим-ага. — Из-за этого ты меня заставила столько вытерпеть? Ну хорошо же, буду в самом деле жестоким отцом. Нет в моем сердце жалости!

В этот миг Тохтагюль мягко высвободилась из объятий матери. Точно подломившись, упала отцу в ноги:

— Папочка, милый…

От этого слова в душе старого Селима будто раскололось что-то. Он отвернулся, закашлялся, часто-часто втягивая воздух.

Перевод А. Зырина

РАССКАЗЫ

Люди

Вот беда! — про себя сокрушался Берды-Котур. Такую прорву лука вырастил, а сутки упустишь, прихватит морозом и конец, все труды прахом!.. "Сколько ни ломай голову, остается одно: снять с колхозной работы не только сына Ашира, но и невестку Дженнет, дочку Кырмызы и всех троих на меллек. Так Берды-Котур и объявил за вечерним чаем.

Сын и невестка промолчали. А дочь взмолилась:

— Папа, ведь я подруг на соревнование вызвала! В бригаде помидоры не убраны. Что люди скажут?

— Люди?! — не глянув на нее, протянул Берды-Котур. — Да чтоб им высохнуть, людям! Значит, оглядывайся на них, угождай, а свое добро пусть пропадает?!

В конце концов сговорились и вчетвером весь день убирали лук. Назавтра Ашир с женой решили отдохнуть. А Кырмызы едва позавтракала — скорей в бригаду. Берды-Котур уселся на корточки возле груды собранного лука. Его супруга в это время подбирала на грядках оставшиеся луковицы.

— Смотри-ка, неймется нашему "бригадиру", — наблюдая за отцом из окна, обратился Ашир к жене. — Отпросились мы на день, а из-за него второй день прогуливаем…

Вздохнув, Ашир побрел к двери. Неслышно приблизился к отцу. Тут рябой Берды с силой прихлопнул ладонью по своему тельпеку, и без того приплюснутому.

— Пересушили мы его! Да и я расхворался, и у тебя отговорка нашлась. Вот теперь гляди, — он бросил сыну под ноги горстку луковиц, самых невзрачных. — Кто станет такой лук покупать?

— И чего тут сокрушаться? — тотчас повела речь старушка Наргюль. — Такого просохшего лука наберётся с пять кило. Да и не отговорку нашел тогда Ашир-джан, будто сам не знаешь…

Ох, мелочные это разговоры, недостойные человека! Ашир слушал — и прямо сгорал со стыда за отца. Было отчего парню негодовать. В те дни, когда подошла очередь на их меллек пускать воду, Ашир по вечерам ходил помогать строить новый дом Керекули-ага, одинокому старику. Из-за этого всю неделю нм на меллек воду подавали в поздние часы.

— Неладно говоришь, отец. Сперва к себе огонь приложи, а не жжется — тогда и другому, так ведь сказано.

— Что надо, то и говорю, — обиженно проворчал Берды-Котур. — Ты вот не знаешь, а этот Керекули — он председателем аулсовета был в войну. Расхаживал — тельпек набекрень, про голод и знать не знал. А у нас овсяная болтушка — той впроголодь…

— Не то отец! Как говорится, сотвори добро да хоть в реку брось, рыба не поймет, а народ все равно проведает.

Ашир только головой покачал. А Наргюль-эдже помолчав, молвила со вздохом:

— Да уж, как говорится, уголек в глаз тому, кто мирскими заботами не болеет.

— Хмм!.. — грозно набычился на жену Берды-Котур, но Ашир опередил его:

— Не к лицу нам избегать друг друга, из-за того, что кто-то когда-то был чем-то неладен. Сейчас папа, другие времена и люди не прежние.

— Времена может быть, а люди какими были, такие и остались. Ну-ка, попробуй подойди к кому-нибудь к дверям да попроси хоть двухгривенный! Думаешь, не натравят на тебя собаку?

— Ошибаешься!

— Я?!

— Неправ ты, отец, — не сдержалась и Наргюль-эдже. — Добрых-то людей немало.

— Мама, — тихо проговорил Ашир, — оставьте вы его…

— Ну уж если люди такие добрые и хорошие, — заговорил Берды-Котур — если верите, что они поддержат в трудный час, когда голодом станете помирать… тогда давайте разделим между ними все, что нажили!

— Все-то зачем делить? — вздохнула Наргюль-эдже.

— Ну, будет, поговорили! — Берды-Котур скривил губы. Ашир, давай-ка в правление за машиной.

Ашир — человек вообще-то скромный, даже стеснительный. Нет у него привычки обивать пороги в правлении, выпрашивать у башлыка машину. Даже зарплату получала за него жена. Вздохнул: делать нечего. Но тут на счастье Ашнра возле их дома остановился бригадир. Оказывается, полив идет, а двое мирабов где-то запропастились. На Ашира вся надежда. Берды-Котуру и возразить нечего. Ашир-то радехонек. Только бригадир за калитку — он лопату на плечо и чуть не бегом к коллектору.

— А-хов, — не удержался все-таки отец. — Как же насчет машпны-то?

— Придется, папа, тебе самому сходить.

— Пех-хей!..

Ашира уже и след простыл. Берды-Котур только головой покачал ему вслед. Этого не удержишь, нет. Такому, как он, для колхоза лишний час потрудиться, кому-нибудь услужить безвозмездно — все равно что двойную зарплату получить. Сокрушенный, поплелся старик в правление.

Чувствовал он себя в пути неважно — и вот почему. Уже не один год ветераны труда, вышедшие на пенсию, регулярно помогали колхозу чем могли. Все — но только не рябой Берды. Этот, как ему пенсию начислили, единого дня в колхозе не проработал. И вот теперь он опасался: попрекнет его за это башлык. Однако же ничего, обошлось.

— Члены твоей семьи отлично трудятся у нас, — похвалил председатель, может и с намеком. — Машину дадим, что за разговор. С Бехбитом поедешь.

Шел из правления — ноги едва касались земли от радости.

Оказалось, Бехбит только что