Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

тоже, наверное, порядочный парень". Тут ему представилось, как дочь умоляет его со слезами: "Отец, милый, кому вы отдаете меня? Единственное дитя свое за какую провинность сжигаете на огне?.."

— Ну вот, сверстник, — прервал его раздумья Хан-ага. — Теперь слово за вами.

— Что ж, — нехотя отозвался хозяин. — Мы подумаем…

Дурсун-эдже навострила уши. Она надеялась: вот сейчас муж ответит, мол, нет у нас дочки на выданье да и все тут…

…Ведь как хорошо, кода дочь рядом и ты ходишь, на нее не налюбуешься! Правда, и тут кое-кто упрекнет: "Побойся бога, не держи дочку будто на привязи!" Ну, конечно, Дурсун-эдже не намерена слушаться кого попало. А дочь у нее разумная девушка. Ох, да будет ее счастье светлым! Пожалуй, хорошие люди — семья этого Хаи-ага. И будущий зять, кажется, парень славный. Вот они с Тохтагюль поженятся и станут вдвоем навещать ее, Дурсун-эдже…

А Селим-ага обо всем догадался и про себя ругнул старуху: больно, мол; ты скорая! Тут и Хаи-ага поднялся с места. Намекнул, что следует завершить доброе дело и что будет он теперь от Селима ожидать добрых вестей.

— Итак, сверстник дорогой, я на тебя полагаюсь.

— Ай, аллаху видней…

Гость простился и ушел. Тогда в комнату родителей вошла Тохтагюль. Видно было, что на душе у нее смятение. Старики, однако, сами сидели понурые.

— Тохтагюль доченька, — первая оживилась Дурсун-эдже. — Расстанемся скоро мы с тобой…

— Почему? — притворилась девушка.

— Сватать приходили тебя…

Тохтагюль не сдержала горестного вздоха. Брови сдвинула, лицо потемнело. Отец угадал ее состояние.

— Эх, дочка, — он потупился в тоске. — Лучше бы тебе сыном родиться…

Тохтагюль молчала. В эту минуту силы покинули ее, она не могла прямо сказать отцу: "Я люблю Комека и больше ни за кого не пойду!" Матери она бы, может, сумела открыться… Но что делать сейчас?

— Отец! Мама! — воскликнула в смятении Тохтагюль. — Если вы любите дочь свою…

Но глянула в лицо отца — и осеклась, в горле комок застрял. Селим-ага подождал, спросил:

— Дальше что, дочка?

— Ай, ничего…

Тохтагюль махнула рукой и вышла к себе в комнату. Вскоре Дурсун-эдже явилась к ней, поставила чай, еду. Села к дочке поближе, разговор завела. О предстоящей разлуке — ни слова. Самой старухе тяжело было касаться этого вопроса. "Ладно, пока еще бог весть, как там получится…" — подумала она. Пожалела дочь: "Горюет, бедняжка, печалится, ожидая разлуки с родительским домом…" И сама она вспомнила пору своего девичества. Как отец отдал ее за человека, которого прежде она и в глаза не видела. Будто в колодец бездонный бросили ее, горемычную… Дурсун-эдже сравнила судьбу свою и дочери, порадовалась:

— Слава богу, теперь-то как хорошо: можете друг друга увидеть, поговорить. Не то, чтобы тайком да за глаза.

— Конечно, мама, это так, но…

— Да будет светлым счастье твое, доченька!

— Не говорите, мама, ничего, прошу!

— Вий, что ты, побойся бога! — старуха придвинулась к дочери. Ласково тронула за плечо. — Милая, ведь ты у нас одна. Кто же, кроме отца с матерью, счастья-то пожелает тебе, а?

— Чего ж тогда вы торопитесь?

— Вай, козочка, да моя бы материнская воля — за дверь бы тебя не пустила, не то что…

— Ну, в чем же дело, если так?

Дурсун-эдже принялась толковать: дескать, у кого сын, те должны его женить, у кого дочь — замуж выдать, такова уж священная обязанность отца с матерью…

— Мама, — потеряла терпение Тохтагюль. — Вы хорошо сделаете, если перестанете меня мучить…

— Вах! Да что же ты, собираешься всю жизнь кибитку караулить?

— Догадываюсь, из-за чего вы хлопочете… — Тохтагюль всхлипнула. — Небось, пообещали вам за меня куш изрядный.

— Что ты, что ты! Стыдись!..

— Зачем же тогда меня сжигаете заживо?

Тут и Дурсун-эдже не утерпела, вспылила:

— До каких же пор ты думаешь во дворе у отца с матерью жить?

Тохтагюль со слезами кинулась на постель, в подушку лицом зарылась. Дурсун-эдже вышла. Хотела мужу рассказать, что с дочерью делается. Однако вспомнила: ведь когда ее в свое время замуж выдавали, она тоже плакала. И старуха только сказала, размышляя вслух:

— Добром все обошлось бы…

Селим-ага будто не слыхал. Минуту спустя Дурсун-эдже проронила как бы невзначай:

— Ох, отец, не пришлось бы нам пожалеть…

— Что ты, жена! Ничего такого не будет… Ну, а если уж судьба нам породниться, то ведь Хан-ага вон, поблизости живет. Будем навещать, поглядим, что и как…

— Сколько сыновей-то у него?

— А что? — улыбнулся Селим-ага.

— Да так…

Между тем у старухи сердце уже взыграло: "Если породнимся, да у Хан-ага сыновей много, ведь наш зять, пожалуйста, у нас и будет жить!..

— Если я верно понял, четверо сыновей у будущего свата, — пояснил Селим-ага.

— Вот, молодец! — улыбнулась Дурсун-эдже и вздохнула с облегчением.

И весь этот разговор Тохтагюль слышала.

"Посмотрим, как удастся ваша сделка!" — молча пригрозила она старикам. Подождала немного: не скажут ли еще чего? Родители, однако, больше о ней не говорили. Девушка вернулась к себе. Остановилась в растерянности: за что приняться? Решила, во-первых: если завтра же сваты явятся, попросить, пусть, мол, повременят, пока урожай не будет собран. Вспомнила Комека, своего любимого. Побежать бы сейчас к нему, все рассказать… На ночь глядя, однако, не решилась. Потушила свет. Темно в комнате. Вдруг… кто-то вроде пытается дверь отворить… Тохтагюль в страхе вскочила с постели, свет зажгла, выглянула в коридор. Увидела: дверь в комнату родителей приоткрыта, лампа чуть мерцает. Мать сидит с веретеном, а отец спит, откинувшись на подушки. Тихо все. Только кошка, выгибая хвост, об отцов локоть трется и мурлычет ласково.

Тохтагюль немного постояла и по-прежнему неслышно затворяла дверь. Остановилась у полки с книгами. Светятся корешки любимых романов — "Решающий шаг", "Братья", "Судьба"… Вспомнились героини: Айна, Акчагюль, Узук. Каждая со своим любимым соединилась… Она упрямо тряхнула головой:

— Нет! Не позволю, чтобы меня продали!

На следующее утро Тохтагюль проснулась рано. И словно улетучились горестные раздумья, терзавшие ее накануне. Глаза смеялись, как обычно, щеки розовели. Дурсун-эдже увидела дочь — на сердце полегчало. Но тут вспомнила старуха о близкой разлуке, и опять заныло в груди…

Так миновало пять дней. Старики разузнали про семью Хан-ага. Выяснилось, что женится его младший сын.

— Он, оказывается, пастух, с отарами овец ходит в песках, — поведали они Тохтагюль. — Должен в воскресенье домой вернуться. Отец обещал прийти с ним вместе к нам. Ты, доченька, погляди сама, поговори с парнем-то…

Тохтагюль в ответ ничего не сказала, только высчитала в уме: до воскресенья еще три дня. Она глядела из окна во двор. Там, поквохтывая, бродила желтая курица