Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

опыты были удачными, и в них находилось достаточно материала для неблагосклонной критики, но для подсоветской поэзии второй половины двадцатых годов такой «выброс» качественных сонетов стал исключительным явлением.

В те годы сонет считался «несоветской», можно даже сказать, подчеркнуто «несоветской» формой, даже если его пытались приспособить к изменившимся реалиям. Этому способствовало падение поэтической и общей культуры стихотворцев двадцатых годов, особенно из числа «комсомольских» и «пролетарских», с трудом овладевших азами литературной техники. А Ширман как будто дразнил их, составив целый раздел книги «Череп» – «Друзьям и недругам» – в основном из сонетов-акростихов, адресованных товарищам по Союзу поэтов. Людей, имя и фамилия которых в дательном падеже (посвящение кому) дают 14 букв – по количеству строк в сонете, не так уж и много, поэтому Григорий Яковлевич использовал в акростихах не только первые, но вторые и даже третьи буквы. Иначе как еще написать сонет-акростих, адресованный, например, Сергею Алякринскому или Ивану Рукавишникову?

Вышедшие на протяжении одного года четыре книги мало кому – за пределами ВСП – известного поэта, которые состояли в основном из виртуозно написанных сонетов, насыщенных малопонятными «простому советскому человеку» реалиями и именами, выглядели откровенным вызовом. Да к тому же у автора «Гумилева гордый призрак порою бродит между строк». И советский литературный мейнстрим ответил.

Нам известны четыре рецензии на книги Ширмана. Все четыре отрицательные, хотя нюансы и оттенки различаются. О многом говорят уже фамилии рецензентов: «лефовец» Николай Асеев, «кузнецы» Георгий Якубовский и Сергей Обрадович, заведовавший литературным отделом «Правды», «напостовский» критик Алексей Селивановский. Их отзывы заслуживают пространного цитирования, ибо далеко не всё в них неверно. Всё дело в том, как расставить акценты. Советские критики расставили все акценты против поэта.

Откликаясь на «Созвездие змеи» и «Клинопись молний», Асеев поставил автору в вину прежде всего пассеизм: «Об этих стихах писать так же тяжко, как тяжело бывать в квартирах московских старожилов. Гарусные подставки под лампу, потускневшие фотографии, модернистские статуэтки выглядят на фоне почернелых, давно не ремонтированных стен особенно убого и жалостно. И становится конфузно за них, за эти мелкие детали умершего быта, продолжающие оставаться на своих местах забытыми и никому не дорогими свидетелями когда-то струившейся жизни. Теперь она остановилась, пересеклась другим, более сильным потоком, и в мутной тихой воде этих заводей нечего отыскивать биение родниковой свежести. Однако редакция присылает стихи на отзыв, и отзыв нужно дать. Он не нужен автору, так как автор насупленно-враждебно встретит все советы выйти на свежий воздух, не нужен и читателю, так как читатель, если и зайдет в эту квартиру по случайности – поскорее постарается из нее выбраться на вольный свет. Ни предостерегать его от такого посещения, ни рекомендовать его не имеет никакого смысла. Венки сонетов тянутся пыльными цепями, как неубранные увядшие сосновые гирлянды после давно минувшего торжества. <…> Стилизация, ложно-классика, архаичность тем – всё это передразниванье стихотворных жестов Вяч. Иванова, Сологуба (он-то здесь при чем?! – В. М.), В. Брюсова, без новизны их, без внушительности их первоначальной культуры – похоже на забитую веком, запаутиненную комнату московского эстета прошлого десятилетия, пытающуюся сохранить свое обличье в силу инерции, безнадежности, отвращения к иному покрою одежды времени»[110]. «Здесь нечего говорить о качестве или технике», – бегло обмолвился Асеев, уйдя от дискуссии о «мастерстве» и вырвав из книг дюжину неудачных строк (можно найти намного больше).

Начавший свой отзыв о «Клинописи молний» с восклицания: «Как он далек от взволнованных строк и жизненных тем Уткина, Саянова и даже Алтайского» (должен заметить: чистая правда), – Обрадович всё же нашел в ней «сохраняющие некоторую четкость в содержании и стройность формы сонеты», но в целом и его вердикт был неутешительным: «Творчество, питаемое то мистикой, то невнятной космической отвлеченностью, в которой «мрак бродил, а иногда недоставало смысла», то пассивным тоскливым индивидуализмом. <…> Нам чужды и красноречивое верхоглядство, и напыщенная глухота к необычайной нашей современности»[111].

В «Черепе» автор попытался «отругнуться», посвятив критикам сонет:

Не обозлил меня певец Оксаны,

Как мумия засушенный певец,

Строптивых невтерпеж ему овец,

Привыкшему к блеянию осанны.

Огромный мир, веселый, несказанный,

Чьи скрыты и начало, и конец, —

Я мчу, еще не узнанный гонец,

В угрюмый стан, где соловьи – фазаны.

Жаркое б хорошо сварить из вас,

И то вы тощи, синева у глаз,

Ан в них самих черным-черно, в глазах-то.

Черным-черно при свете даже дня,

Смиренной руганью, хвалою затхлой

Обрадович обрадовал меня.

Якубовский, сам писавший стихи и даже удостоившийся похвал Андрея Белого, обратил внимание на то, что «с первой же страницы любого из (рецензируемых четырех. – В. М.) сборников Ширмана на читателя обрушивается град астрономических, исторических, географических, мифических (так! – В. М.) и проч. имен». Для ортодоксальной критики того времени это было однозначным недостатком. Достаточно вспомнить об отрицательно-скептической реакции той же публики на поздние книги Брюсова – не только проповедника «научной поэзии», но члена партии и «ответственного работника». Один из наиболее образованных «комсомольских поэтов» Виссарион Саянов, сетуя на обилие непонятных слов в его поздних стихах, позже честно признался, что они «подорвали уважение к поэзии Брюсова у людей нашего поколения»[112].

Более грозно звучали политические выводы Якубовского: «Разлагающиеся, от имени которых говорит Ширман, зашли так далеко в процессе распада, что лишились уже многих человеческих свойств. Они противопоставляют себя живой действительности». Строку «Не презираем победивший класс» критик назвал «величественным жестом, пахнущим психиатрической клиникой, за которым, впрочем, скрывается некая идеологическая программа, выраженная с большой безвкусицей в ряде пошлостей и неблагозвучно» (рецензенту следовало бы поучиться у бранимого им автора русскому языку). Действительно, стихи Григория Яковлевича часто негладки и порой безвкусны, но в них нет прилизанной «литературщины», которая обыкновенно отличает эпигонов. Их можно обвинить во многих грехах, но не применишь к ним язвительную формулу Николая Полевого: «Они, как пол лощеный, гладки – на мысли не споткнешься в них». Даже когда Ширману изменяют вкус и мера, он необычен:

И человечица покорно

Раскрыла бедра так в саду,

И льются пламенные зерна

В пылающую борозду.

Благовоспитанный эпигон так не напишет. Не напишет он и такое несуразное:

О, как найти эпитет редкий!

Все разобрали мастера,

Остались нам одни объедки

От их пытливого пера.

Но не одними «объедками пера» силен Ширман. Порой