Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

    Твой сердечный друг,

Рано так состарился

    От житейских мук?

Ничего, любимая, —

    Жить я не устал.

Благодать незримая

    С нами от Христа.

Сердце не изверилось…

В профессиональном плане 1941 г. начался для Бориса Ивановича благоприятно. Весной в «большой серии» «Библиотеки поэта» вышли подготовленные им «Избранные сочинения» Капниста (первое отдельное издание в советское время), а Ленинградский университет принял к защите диссертацию «Разыскания о Крылове», которую рекомендовали Г. А. Гуковский и П. Н. Берков, сохранивший ее рукопись. Однако уже 13 февраля был арестован А. Л. Клещенко, которого 20 мая приговорили к 10 годам лагерей за «антисоветскую агитацию» (антисталинские стихи «Пей кровь, как цинандали на пирах…»), «подстрекательство к совершению террористического акта» и «организационную деятельность, направленную к совершению контрреволюционного преступления». Военная коллегия Верховного суда СССР утвердила приговор 27 июня, когда уже шла война.

Не подлежавший по возрасту призыву в армию, Ко-план в июле записался в народное ополчение и был направлен на оборонные работы. В августе он вместе с коллегой по Древнерусскому словарю Г. Л. Гейермансом выразил желание эвакуироваться из Ленинграда, чтобы спасти семью. Результатом стало последнее в его жизни «дело», согласно которому Борис Иванович 7 ноября 1941 г. был арестован по статьям 59-6 и 58–10 по обвинению в «проведении антисоветской пораженческой пропаганды», а фактически как «повторник», имевший политическую судимость. Однако знавший его по работе в Институте языка и мышления А. П. Могилянский вспоминал, что Коплана арестовали уже в конце августа. «Причина – глупость как самого Коплана, так и Гейерманса. Они не понимали, что делали. Обвинение ясное: развал народного ополчения»[99].

Д. С. Лихачев позднее утверждал: «Несмотря на отсутствие света, воды, радио, газет, государственная власть “наблюдала”. Был арестован Г. А. Гуковский. Он что-то много под арестом наболтал, струсив, и посадил Б. И. Коплана, А. И. Никифорова. Арестовали и В. М. Жирмунского. Жирмунского и Гуковского вскоре выпустили, и они вылетели на самолете. А Коплан умер в тюрьме от голода. Дома умерла его жена – дочь А. А. Шахматова»[100]. Внучка Гуковского Н. М. Долинина, ознакомившаяся со следственным делом деда, разъяснила, что это утверждение не имеет под собой оснований и что Лихачев в конце жизни принес ей извинения за беспочвенное обвинение.

Согласно официальной справке, Борис Иванович скончался, находясь под следствием, в 9.30 утра 9 декабря 1941 г. от «острой сердечной недостаточности», т. е. от истощения, в возрасте 43 лет. Место его последнего упокоения неизвестно.

Работавшая в Архиве Академии наук, Софья Алексеевна голодала и не могла посещать столовую. Не позднее 2 января 1942 г. она написала коллегам по Архиву письмо, которое трудно читать без слез: «Дорогие товарищи. Умоляю вас, спасите нас. Мы совсем погибаем. Я совсем слегла и не могу подняться. Бабушка (М. А. Коплан-Клещенко. – В. М.) окончательно с нами измучилась и сама еле волочит ноги. Пожалуйста, будьте добры, организуйте бабушке обед из столовой… И впредь на несколько дней, если можно было бы нам помочь с обедом – это самая конкретная помощь. Потому что бабушка не выдержит всю работу по дому и за нами двумя больными. Умоляю, товарищи»[101]. 5 января 1942 г. Софья Алексеевна и 16-летний Алеша, который подавал большие надежды как астроном, умерли; оба покоятся в одной из братских могил на Серафимовском кладбище[102]. Следующие полвека Бориса Ивановича упоминали только эпизодически[103].

«Личные отношения» автора этой книги с Борисом Ко-планом начались 13 января 1989 г., когда я купил в московском букинистическом магазине отдельный оттиск его статьи о Модзалевском с дарственной надписью «Ферапонтику». Почему купил, не ведаю: сейчас это можно объяснить «перстом судьбы». О Коплане я немного знал из примечаний к запомнившемуся мне стихотворению «Кладбище над морем» в «блоковском» томе «Литературного наследства» (Т. 92. Кн. 3), о «Ферапонтике» вовсе ничего – и решил разобраться. Через две недели я оказался в Ленинграде: набравшись смелости, пришел в ИРЛИ и попросил помочь. Мне посоветовали обратиться к А. П. Могилянскому; так началось десятилетнее общение со свидетелем эпохи, от которого я узнал много интересного не только о своем герое. Выяснив, что архив Коплана, чудом сохранившийся в блокаду, находится в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки (ныне Отдел рукописей и редких книг Российской национальной библиотеки), летом 1989 г. я приехал туда, вооруженный необходимыми «отношениями», и приступил к работе. Самой радостной находкой оказался рукописный сборник стихов, которого с момента описания фонда в 1947 г. не касалась рука исследователя. Я переписал его в надежде когда-нибудь опубликовать.

Неизвестность автора, молодость публикатора и его удаленность от литературных кругов осложняли дело. Некий литконсультант журнала «Искусство Ленинграда» 17 августа 1990 г. сообщил мне, возвращая рукопись, что «творчество Бориса Коплана представляет скорее исторический интерес, поскольку художественные достоинства его стихов невысоки. Это сделано грамотно, достаточно крепко с точки зрения версификации, но очень архаично, в традициях 60–70-х годов XIX века (так! – В. М.), с налетом позднейшего, уже “выдохшегося” символизма. Нет ни своего круга тем, ни своей манеры, ни индивидуальной узнаваемой интонации».

Хорошо, что так думали не все редакторы. Подготовленные мной подборки стихов Коплана появились в саратовской «Волге» (1990, № 4), алма-атинском «Просторе» (1991, № 5), петербургском «Невском архиве» (Вып. III. 1997), нью-йоркском «Новом журнале» (Кн. 232. Сентябрь 2003), филадельфийском «Побережье» (Вып. 12. 2003). В 1991 г. «Советская библиография» (№ 6) напечатала список трудов Бориса Ивановича и мою статью о нем под заглавием «Тихий подвиг». Долг Коплану-поэту отдан изданием собрания его стихотворений «Старинный лад» в 2012 г. в издательстве «Водолей». Перед Копланом-литературоведом мы еще в долгу.

«Мечты о маленьком небе»

Семен Дионесов

Борису Николаевичу Романову

Семен Дионесов. Страница из рукописной книги «Стихотворения» (1925)

«Неизвестные поэты» порой оказываются известными людьми – в другой сфере деятельности. Это неудивительно, ибо многие инженеры, врачи, банкиры, политики и террористы в молодости писали стихи. Часто такие опыты представляют интерес только для биографов, реже – имеют самостоятельную ценность. Хочется верить, что стихи Семена Дионесова из их числа. Впрочем, они заслуживают внимания еще и потому, что написаны не только в интересное время, но и в интересном месте – рядом с «кругом Бахтина».

«Понятие Круга М. М. Бахтина как интеллектуального содружества единомышленников, – отмечают Ю. П. Медведев и Д. А. Медведева, – было введено в отечественное бахтиноведение С. С. Аверинцевым задолго до опубликования записи бесед, где о круге говорит сам Бахтин: «Вокруг меня