Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

войны несколько изданий. Гуковский привлек Бориса Ивановича к сотрудничеству с Институтом русской литературы (как стал называться Пушкинский Дом после «великого перелома») в рамках возглавлявшейся им с 1934 г. группы по изучению русской литературы XVIII века. «Рад был узнать, – писал Коплану 3 ноября 1936 г. из Киева В. И. Маслов, – что Вы снова стали к близки к б(ывшему) Пушкинскому Дому и работаете там на договорных началах»[92].

Тем не менее, Коплан оказался на периферии научного мира, не имея ни постоянной работы, ни ученой степени, ни изданных отдельных книг. Основатель Государственного литературного музея Бонч-Бруевич купил рукопись монографии о Львове и планировал выпустить ее в серии «Летописи ГЛМ», но этот проект, как и многие другие планы энергичного директора, остался неосуществленным. Книга о Каржавине также не увидела свет, несмотря на рекомендацию Я. Л. Барскова. Спрос на историко-литературные работы традиционного академического типа стремительно падал, а писать в модном «социологическом» духе Борис Иванович, судя по материалам его архива, даже не пытался. Оставалась «техническая» работа: подготовка текстов и комментирование, – на которую в литературных, да отчасти и в научных кругах многие смотрели как на нечто второстепенное, если не второсортное. Коплан также участвовал в «академическом» полном собрании сочинений Пушкина, подготовив для него «Заметки при чтении “Описания земли Камчатки” С. П. Крашенинникова» (Т. 10) и «Заметки по русской истории XVIII века» (Т. 11); второй том вышел уже после войны, с его фамилией в траурной рамке – видимо, последний арест в 1941 г. был забыт. Случались и разовые заказы вроде библиографических справок «Демидовы на Урале», «Пугачевское восстание» и даже «Герой Советского Союза П. П. Ширшов»[93].

«Плюсом» работ для ИРЛИ и собрания сочинений Пушкина были редкие, но оплачиваемые командировки в Москву – прежде всего, в Гослитмузей[94].

Похоже ли на то, что я в Музее,

Что предо мной старинный манускрипт?

Моя не кончилась, как видно, Одиссея:

Я слышу шум морей и корабельный скрип.

Шумит, я знаю, только вентилятор,

И от него ли скрип, или перо скрипит, —

Не все ль равно, о дивный Пантократор, —

Мечты творю я сам: недаром я Пиит.

Поездки давали возможность встретиться и отвести душу с друзьями. С Витязевым, у которого Коплан обычно останавливался, описав их времяпровождение в шуточных стихах «Может ли так быть, или Праздное воображенье»:

По метрошке

    К Ферапошке

Я приехал невзначай.

Пью в накладку

    Очень сладкий,

Очень крепкий вкусный чай.

За беседой

    До обеда

Быстро время пролетит.

По бульварам

    Мы недаром

Нагуляли аппетит.

За бутылкой

    Очень пылкий

Разгорится разговор:

Анекдоты,

    И остроты,

И невинный легкий вздор.

Коль устанем, —

    На диване

Подремать немудрено.

Как проснемся,

    Понесемся

В гости, в театр или в кино.

Иль до ночи

    Во все очи

Мы на шахматы глядим:

К пешкам прямо

    Конь упрямый

Скачет, горд и невредим.

Еле-еле

    Встав с постели,

Утром сядем за еду…

…Что толкую?

    Жизнь такую

Я не вел и не веду.

И со Столовым, который в 1934 г., опасаясь ареста, уехал из Ульяновска и поселился в подмосковной Салтыковке, а с 1936 г. заведовал библиотекой ГЛМ. Судьба не пощадила никого. Витязев был арестован и расстрелян на печально известной «Коммунарке» в 1938 г. Столов с началом Великой отечественной войны ушел в ополчение и в октябре 1941 г. погиб в бою недалеко от Киева.

В середине 1930-х годов Коплан начал сотрудничать с Ю. Н. Тыняновым, который тяжело болел и нуждался в квалифицированном помощнике. Они вместе работали над двухтомником Вильгельма Кюхельбекера для «большой серии» «Библиотеки поэта» и однотомником для «малой», которые увидели свет почти одновременно в 1939 г. Оба издания, за исключением вступительных статей, фактически подготовлены и прокомментированы Копланом, однако в них сказано лишь о его «ближайшем участии»[95]; в рукописях были указаны обе фамилии[96]. Одновременно с подготовкой этих изданий ученые составили проект шеститомного (вариант: четырехтомного) собрания сочинений Кюхельбекера, для которого Борис Иванович подготовил хронологическую канву и библиографию[97]. Выполнял он и разовые поручения Тынянова, когда тот отсутствовал в Ленинграде: показать Д. Д. Благому рукописи из коллекции и положить их на место или отправить книги «далекому читателю» в Армению[98].

После возвращения из ссылки Коплан все реже писал стихи, а написанное, за редкими исключениями, не отличалось особыми достоинствами. В текстах 1937–1938 гг. впервые обозначились «советские» мотивы, но настолько вымученные и неубедительные, что само их появление вызывает недоумение.

Вижу я мой славный город

    Из высокого окна.

Вспомнаю: смело, гордо

Шла Советская страна

На врагов Октябрьской славы.

Закипал народный гнев.

Бились невские заставы

На гражданской на войне.

Если автор, насколько можно судить по материалам архива, не пытался публиковать эти стихи, то зачем писал? На «зов сердца» это как-то не похоже… Всё большее место в тетради занимали переводы из немецких поэтов (первые, из Гёте, он сделал еще в 1923 г.). Многие из них – тексты песен Шуберта и Брамса, так что это, возможно, делалось для домашнего музицирования. Впервые они публикуются в настоящем издании.

Последняя регулярная «служба» Коплана началась в 1938 г., когда он был зачислен в штат академического Института языка и мышления имени Н. Я. Марра на должность выборщика в группу по созданию Древнерусского словаря. В 1939 г. он стал его редактором, в 1940 г. – главным редактором. Казалось, жизнь налаживается, хотя в стихах лета-осени этого года звучали тревожные ноты:

Я заострил свое перо

На преждевременных утратах.

Знать, високосный год суров,

Не ждать нам радостей крылатых…

«Никогда в жизни не чувствовала себя такой усталой. Чувствую, что за лето не отдохнула, – записала 19 сентября 1940 г. Софья Алексеевна. – Волнения и страх за Борю; ужас перед разлукой (какой?! – В. М.); я совсем не могу без него жить». В последнем из известных, неоконченном стихотворении, датированном 30 сентября того же года, он вторил ей:

Плещется у пристани

    Невская струя.

Что так смотришь пристально,

    Милая моя?

Смотришь, что