Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

href="ch2.xhtml#id177">[70], старались дистанцироваться от «будней советской недели». Замкнутый от природы, Борис Иванович с головой ушел в работу, а круг его личного и эпистолярного общения определялся преимущественно профессиональными интересами. Кроме упомянутых выше это «пушкинодомцы» во главе со старшим ученым хранителем и «домовым» Б. Л. Модзалевским, московские музейщики и архивисты Н. И. Тютчев, К. В. Пигарев, Н. В. Арнольд, А. Н. Греч, киевский библиограф В. И. Маслов, свидетели прошлого вроде А. Ф. Кони и С. Д. Дрожжина, которые через него передавали в Пушкинский Дом свои архивы или материалы из них[71]. Ни с «формалистами», ни с «марксистами» он почти не общался. Неотъемлемая часть жизни – книги любимых поэтов, гравюры и рукописи. Недаром на экслибрисе Коплана приведена пушкинская фраза о книгах: «Со мной они живут».

А дома что? В старинных переплетах

Столетием взлелеянные томы,

И на столе рабочий беспорядок,

И по стенам старинные портреты,

Дневная и ночная тишина.

Прелестно всё. И хочется работать,

Жаль погасить глубокой ночью лампу,

Жаль отложить перо, бумагу, книги,

Немых друзей оставить для постели

И трудно оторваться от стола.

Другой отдушиной стали стихи. После молчания, которым были встречены «Стансы», Борис Иванович, похоже, не прилагал усилий к публикации плодов своей музы, хотя иногда записывал их в альбомы знакомых. То, что он писал, было «публикабельно» до второй половины, если не до конца двадцатых. Влияние любимых поэтов конца XVIII – начала XIX веков здесь почти не чувствуется, влияние современников тоже. Исключение – Блок, которому посвящено первое стихотворение «Стансов» «Кладбище над морем».

    Хожу один между могильных плит,

Внимая тихому лобзанию волны.

Незримый дух молчание хранит,

В вечерних сумерках белеют валуны.

    Не здесь ли, странник, соловьиный сад?

Ты видишь сам: здесь край земли.

Пускай не приплывают корабли —

Ты не пойдешь назад.

    Останусь здесь, у моря, до луны.

Темнеет в сумерках лепечущий тростник.

К нему, таинственно немотствуя, приник

Ревнивый челн, возлюбленный волны.

    Останусь здесь, а за моей спиной

Могильною очерченный стеной

Печальный сад, не соловьиный сад,

Где вечный страж у незакрытых врат.

Перепечатанное в 1982 г. в «блоковском» томе «Литературного наследства» в подборке «Блок в поэзии его современников», оно стало первой посмертной публикацией стихов Бориса Ивановича. «Прав Коплан: из современных поэтов он (Блок. – В. М.) – “единственный”», – записала в дневнике в ночь с 20 на 21 августа 1921 г. его сослуживица Е. П. Казанович – та самая, по просьбе которой Александр Александрович в начале того же года написал знаменитое стихотворение «Пушкинскому Дому»[72].

Во второй половине 1920-х годов Коплан часто ездил в командировки на розыски материалов для Пушкинского Дома. В августе-сентябре 1926 г. он побывал в Твери, Торжке, Новоторжском и Старицком уездах, разыскивая архив и библиотеку Львовых; в феврале 1928 г. – в Москве (с заездом в Мураново), откуда привез подлинное письмо Пушкина; в сентябре-октябре того же года – в Казани, Ульяновске и Самаре, собрав много документов, а также в Тверской губернии, где в деревне Низовка проживал поэт С. Д. Дрожжин, завещавший Пушкинскому Дому свой архив; во второй половине декабря 1928 г. – в Торжке и Твери, откуда в канун нового года привез сборник стихотворений Пушкина 1829 г. с дарственной надписью Е. Н. Ушаковой; в сентябре-октябре 1929 г. – в Казани, Ульяновске и Самаре, где исследовал обширный архив Аксаковых, в итоге приобретенный Пушкинским Домом[73]. «Прощай, Волга! Я видел тебя и утром, и вечером, и ночью – и всегда ты красавица: многоводная с многоцветными берегами»[74].

То не чайки сверкают вдали

На раздолии Волги широкой,

Не сребристые корабли

На восток убегают далекий —

Улетают мысли к тебе,

Белокрылые мысли о неге,

И высок их полет, как Тибет,

И быстрей самолета элегий.

Во время поездок Борис Иванович почти ежедневно писал жене, и эти письма, исполненные искренней любви и трогательной заботы, «новую Элоизу» XX века следовало бы издать в наше несентиментальное время. Но это еще и переписка двух ученых, живущих близкими профессиональными интересами. Потом Софья Алексеевна на основании этих писем составляла для мужа служебные отчеты.

Шахматовы не сразу приняли зятя «из простых». Однако Е. А. Масальская, сестра и биограф академика, писала 22 марта 1932 г. В. Д. Бонч-Бруевичу: «Сонечка была любимицей отца и вызывает всеобщее восхищение, а Борис Иванович сумел даже покорить свою тещу и стать искренно любимым зятем»[75]. Софья Алексеевна, в свою очередь, не ладила с властной свекровью. «Помни, моя женушка, – писал ей муж 10 октября 1929 г. из Ульяновска, – мы с тобой – вдвоем; нам не на кого рассчитывать, кроме как на самих себя; вся наша сила – в крепкой, сознательной любви друг к другу… Мы с тобою замкнемся в нашей дружбе, которой нам с тобой будет всегда достаточно для перенесения и обид, и непонимания, и внешних разочарований. Кто отнимет от нас эту дружбу, побеждающую уныние? Никто».

За этими словами память о единственной, насколько известно, туче, омрачившей семейное счастье, – «увлечении» Софьи Алексеевны зимой 1928/29 гг. историком литературы С. П. Шестериковым, перебравшимся в Ленинград из Одессы. Даже десять лет спустя М. А. Цявловский говорил своей ученице К. П. Богаевской про Шестерикова: «Когда он приедет в Москву, вы обязательно в него влюбитесь – красив, молод (на пять лет моложе Коплана. – В. М.), пушкинист, библиограф, и в Соловках был»[76]. (Замечу, так и вышло.) Исполняя волю Б. Л. Модзалевского, скончавшегося 3 апреля 1928 г., Коплан – написавший очерк деятельности покойного учителя к заседанию Академии наук в годовщину его смерти – пригласил Шестерикова на работу в Пушкинский Дом, о чем тот давно мечтал. К апрелю 1929 г. отношения в семье накалились настолько, что глубоко верующий Борис Иванович даже подумывал о самоубийстве, чтобы вернуть жене «свободу». Однако мир был восстановлен. 29 апреля, в день рождении Софьи Алексеевны, супруги вместе написали стихотворение «Друг другу» (ее текст выделен курсивом):

Откройся мне, мой любимый,

Горячих слез не таи.

Ведь мы с тобой неделимы,

Твои страданья – мои.

Лишь призрак вставал меж нами,

Но он, бессильный, поник.

И солнечными лучами

Годами, годами,