Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

на зажженные свечи. Но, возращаясь в зрелые годы памятью к давним дням, вспомнил наверняка: вероятно, как великолепную строку поэта, имя которого позабыл. К Живаго эта строка подходит больше, чем к Пастернаку, в его мире она более естественна. Это одна из тех невидных, но значимых деталей, которые сообщают «Доктору Живаго» не только историческую, но и психологическую достоверность.

Поэтический мир Живаго и К. Р. во многом схож тематически (особенно в отношении пейзажной лирики), но их принадлежность к разным эпохам очевидна уже по образам и словарю. Трудно представить в лирике К. Р. «жар соблазна», да еще и сравниваемый с ангелом, что ближе символистам, или землю, которая бы «Пасху проспала», даже «под чтение Псалтыри». На фоне эротических и религиозных вольностей символистов это воспринимается как старомодная целомудренность и еще один из признаков литературной маргинальности. Различия между Живаго и К. Р. объясняются разностью поколений и эпох: великий князь знал поэзию современников-символистов, но на его собственном творчестве их пребывание в литературе никак не отразилось. Гораздо разительнее и знаменательнее контраст между стихами Юрия Живаго и самого Пастернака той же эпохи, от «Близнеца в тучах» до «Спекторского», завершенного в конце двадцатых. Поиск сходства здесь теряет смысл: трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Лирик по преимуществу, Живаго, конечно, не написал бы ни «Высокой болезни», ни «Спекторского», ни тем более историко-революционных поэм, зато Пастернак «отдал» ему всю свою религиозную лирику.

Автор «Доктора Живаго» в зрелые годы признавался, что «не любит своего стиля до 1940 года», включая, следовательно, и произведения периода творческой деятельности Юрия Живаго. Следующий фрагмент «Спекторского» (правда, не вошедший в окончательную редакцию) особенно наглядно показывает пропасть между двумя современниками – Пастернаком и Живаго – на уровне словаря:

Когда ж потом трепещущую самку

Раздел горячий ветер двух кистей,

И сердца два качнулись ямка в ямку,

И в перекрестный стук грудных костей

Вмешалось два остатанелых вала,

И, задыхаясь, собственная грудь

Ей голову едва не оторвала

В стремленьи шеи любящим свернуть.

Выделять курсивом слова, которых «по определению» не могло быть в словаре любовной лирики Живаго (начиная с «самки»), не имеет смысла. Вся эта сцена максимально естественна и логична для поэзии Пастернака 1920-х годов и полностью несовместима с поэтическим миром Живаго. Но особенно эффектно смотрится сопоставление этого текста с лирикой К. Р.

Пора перейти от наблюдений к выводам.

«Стихотворения Юрия Живаго» должны рассматриваться, в первую очередь, как неотъемлемая часть романа, в контексте изображенной в нем эпохи, и только потом как один из этапов творческой эволюции поэта Пастернака.

Для адекватного понимания «Стихотворений Юрия Живаго» необходимо изучение их воображаемой творческой истории и воображаемой хронологии, а также литературного фона и связи с эпохой. До сих пор этим никто не занимался. Подлинное авторство этих текстов – двойное. Живаго не тождественен Пастернаку, но это нечто большее, чем пишущий стихи литературный герой, вроде Евгения Нея в «Записках поэта» Ильи Сельвинского или Федора Годунова-Чердынцева в «Даре» Владимира Набокова. Юрий Живаго – созданная воображением Пастернака самостоятельная творческая индивидуальность, литературный гомункулус, точнее, Галатея.

Живаго-поэт для своей эпохи – маргинал, ориентирующийся на, казалось бы, давно отжившие литературные традиции. Пастернак в годы работы над «Доктором Живаго» воспринимался сталинским литературным истеблишментом – и, отчасти, выращенным им «новым читателем» – как «блаженный» маргинал, хотя его маргинальность – при мировой известности – в советских условиях говорила лишь о «странности» этих условий.

В «Стихотворениях Юрия Живаго», как и в романе в целом, Пастернак достигает того «высшего градуса реализма», который он считал конечной целью и идеалом художника. При всей «несозвучности» послереволюционной эпохе, стихи Живаго смотрятся исключительно достоверно в контексте воображаемой хронологии и психологии их воображаемого автора. Это подкрепляется рядом деталей, из которых для иллюстрации нами выбрана лишь одна.

«И мы храним старинный лад»

Борис Коплан

Памяти Александра Петровича Могилянского

Борис Коплан. Инскрипт Борису Томашевскому на оттиске статьи «К истории жизни и творчества Н .А. Львова» (1927). 30 ноября 1927. Инскрипт Ферапонту Витязеву на оттиске статьи «Краткий очерк научной деятельности Б. Л. Модзалевского» (1929)

М. Л. Гаспаров удачно заметил: «Есть поэты известные, есть забытые, есть безвестные». Известные никуда от нас не уходили, даже если их запрещали; забытых возвращали потомки. Хуже всего пришлось безвестным, зачастую не уступавшим по таланту тем, «кому быть живым и хвалимым». Коплан – из их числа.

Борис Иванович Коплан родился 22 июля (4 августа нового стила) 1898 г. в Санкт-Петербурге в мещанской семье караима-скорняка. По настоянию матери Марии Андреевны Клещенко был крещен и остался православным христианином до конца жизни. Интеллигент в первом поколении, Борис Иванович получил начальное образование в городском училище (к сожалению, неизвестно в каком), среднее – в 9-й (Введенской) гимназии Императора Петра Великого, носившей это имя с 1913 г. Окончив гимназию в 1917 г. с золотой медалью, Коплан в том же году поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета. Он специализировался на истории русской литературы XVIII века, но сохранившиеся конспекты пестрят фамилиями выдающихся ученых разных специальностей: Л. В. Щерба, С. Ф. Платонов, Н. О. Лосский, Ф. Ф. Зелинский, А. И. Введенский, А. К. Бороздин и другие[57].

Уже в студенческие годы Коплан работал библиологом в Книжной палате (1919–1920), а позднее принял участие в сборнике памяти ее основателя С. А. Венгерова, преподавал историю русской литературы в трудовой школе им. В. Г. Белинского (1920–1924). По окончании университета в 1921 г. он был оставлен при кафедре русского языка и литературы «для подготовки к профессорской деятельности» (т. е. в аспирантуре) и некоторое время работал научным сотрудником созданного в 1921 г. при университете Исследовательского института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ), которому в 1923 г. было присвоено имя А. Н. Веселовского. В 1919 г. в жизни Бориса Ивановича произошли два события, имевшие особое значение: он поступил на службу в Рукописное отделение Пушкинского Дома при Российской академии наук, как только были утверждены новое Положение об этом учреждении и его штаты, на должность ученого хранителя[58] и начал писать стихи.

В филологической ипостаси Коплана нельзя считать полностью забытым, хотя из трех подготовленных им монографий – о Николае Львове (закончена в 1928 г.)[59], Федоре Каржавине (закончена в 1932 г., доработана в 1934 г.[60] и Иване Крылове (закончена в 1941 г.)[61]