Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

в эмиграции, стал теоретиком русского фашистского движения – во всех отношениях «дурная компания». В поэтическом разделе журнала в 1917 г. частым соседом Голлербаха оказывался… Пуришкевич (да, тот самый!). После Февральской революции Спасовского начали травить в печати как «агента охранки» и обвинять в получении от нее денег на издание «Вешних вод». Тем не менее, журнал продолжался и не терял сотрудников. Его отношение к большевистскому перевороту было однозначным: «Ведя решительную борьбу с дьявольскими ордами, ввергающими Россию в бедствия и неслыханный позор, «Вешние воды» призывают Русских людей к объединению и взаимопомощи. Ибо время наступило…». На той же странице – стихотворение Голлербаха «Свете тихий» с эпиграфом из Гиппиус «Кем не владеет Бог – владеет Рок», помеченное мартом 1917 г. и проникнутое апокалиптическим настроением:

…Мучительно нежданное падение,

Но день за днем – мучительней стократ,

Надежды нет на силу Искупления,

Надежды нет на чудо Воскресения,

И Ад вокруг, и в скорбном сердце Ад.

И были дум мучительны излучины,

Взяла их в плен неведомая цель.

Я чувствовал, что что-то мне поручено,

Но что – не знал, – душа была измучена,

И долог был, и страшен бег недель…

Несмотря на пришествие «дьявольских орд», журнал продержался до апреля 1918 г., а Спасовский благополучно жил при новой власти и служил в Академии художеств до 1926 г., когда без особого шума не вернулся из служебной командировки в Тегеран. Эриху Федоровичу сотрудничество в «Вешних водах» не припоминали, хотя большевики расстреливали и за меньшие «прегрешения».

Насколько Голлербах разделял взгляды Спасовского? В годы войны и всеобщей, обязательной германофобии этот русский немец не скрывал свою национальность, не менял фамилию, не отрекался от родины предков и не старался выглядеть «из русских распрорусским», хотя его осознанное обращение к Розанову и к Бердяеву, переживавшему «славянофильский» период, говорит о многом. Голлербах не был юдофобом – иначе Мережковские вряд ли стали бы поддерживать с ним отношения, – но вступил в публичную полемику с Гиппиус, утверждая, что «был эллином отец Христа – Пандера, и только мать еврейкою была» (со ссылкой на «слова одного из апокрифических евангелий»). При этом осенью 1917 г. он послал стихи, включая цикл «Христос и еврейство», в народнический журнал «Русское богатство» – юдофильский, прогрессивный в политическом отношении и консервативный в литературном. Трудно подобрать издание, менее подходящее молодому символисту с «реакционным» оттенком, поэтому неудивительно, что там стихи не появились. Со Спасовским Голлербаха несомненно сближал интерес к оккультизму и религиозно-философским учениям Востока, хотя в 1917 г. редактор «Вешних вод» отверг его статью «Вселенская религия». Следует добавить, что после Февральской революции Голлербах подал в министерство исповеданий прошение об официальном переходе в буддизм, но получил ответ, что в этом нет необходимости в связи с отменой национальных и религиозных ограничений[51].

Первый период поэтического творчества Голлербаха завершился двадцатистраничным сборником «Чары и таинства. Тетрадь посвящений», вышедшим в августе 1919 г. в Петрограде тиражом 500 экз. На книжечке нет ни издательской марки, ни, что более странно, цензурной «визы». Как и при выпуске философских брошюр «Новые устои метафизики. Пролегомены к изучению мирового процесса» (1917) и «В зареве Логоса. Спорады и фрагменты» (1920; вышла в первой половине октября 1919 г.), автор выступил в качестве издателя, напрямую договорившись с типографией, выбрав оформление и оплатив тираж.

Автор отобрал лучшее из написанного к тому времени. Знакомство с отвергнутыми стихами – опубликованными и неопубликованными – показывает, что он сделал верный выбор. Почти все стихотворения посвящены знакомым (с символически значимым добавлением «памяти Анненского»), что должно было подчеркнуть не только литературную и философскую ориентацию поэта, но и личную близость к знаменитостям; этой же цели служили вынесенные в эпиграф к книге цитаты из адресованных ему инскриптов Розанова и Бердяева. Приведу посвящение Бердяеву:

Безумию мое сознанье радо

И книжников преодолело власть.

Спокоен я, мне ничего не надо…

Дерзаю я к стопам Его припасть,

Восторженно вдыхаю просветленье,

Как бы летя в пространстве голубом —

Он здесь, Он мой, Он каждое мгновенье

Живет во мне, живет в тебе, в любом.

И знаю я, что ничего на свете

Божественнее искупленья нет —

Мы в Логосе и Логоса мы дети,

Холодный мир огнем его согрет.

Мой час настал, и я в мирской пустыне

Фаворский свет узрел. И навсегда

Пребуду верным Светлому отныне,

Чтоб радостей сияла череда.

Немногочисленные отклики оказались предсказуемо разноречивыми. Типичный представитель до-символистской эпохи Владимир Мазуркевич, более известный как автор текста романса «Дышала ночь восторгом сладострастья…», на страницах «Вестника литературы» заявил, что в книге «нет ничего ни чарующего, ни таинственного. Обыкновенные стихи, гладко написанные, со звонкой внешностью и не всегда удобопонятным содержанием». В допущенной в Советскую Россию рижской газете «Новый путь» С. С. Розанов писал: «В авторе ценно многообразие его духовных пристрастий, его щедрые отклики на самые разнообразные темы философии, культуры, искусства, литературы… У Голлербаха нет ни шаблонов, ни банальных мыслей, прискучивших образов»[52]. В 1927 г. сам Голлербах назвал книжку «случайной и очень слабой», но вспомним, какие колоссальные изменения произошли в стране и в жизни автора за эти восемь лет.

В 1919 г. Эрих Федорович получил признание, прежде всего за вышедшую годом ранее книгу о Розанове, и доступ в ведущие литературные и художественные издания Петрограда и Москвы («Жизнь искусства», «Вестник литературы», позднее «Книга и революция» и др.), расширил круг знакомств с писателями, критиками и художниками. Теперь он не только много писал, но и часто печатался, в том числе в заграничных изданиях, не придерживавшихся антисоветской ориентации («Смена вех», «Новая русская книга», «Сполохи»). К сожалению, мы ничего не знаем о составе предполагавшегося поэтического сборника «Раздумья», о котором Голлербах в январе 1922 г. сообщил в Берлин А. С. Ященко. Резко изменилась его поэтическая манера: на смену «символистским туманам» и «философической грусти» пришли почти акмеистическая «вещность» и живописность в сочетании с ориентацией на «классику», к чему располагала наконец-то появившаяся в его стихах царскосельская тематика. Новая манера в наибольшей степени воплотилась в цикле стихотворных портретов знакомых поэтов и художников – совершенно «несоветских», включая расстрелянного Гумилева и эмигранта Георгия Лукомского, адресата следующего послания:

Италии счастливый пленник,

Усадеб Харьковских поэт,

Прими, мой славный современник,

Собрата дальнего привет.

В садах Виченцы и Вероны,

Где небо ярче