Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

его философскими произведениями они были переизданы посмертно, уже после войны, при участии Михаила Гордона и Иннокентия Дудорова и при поддержке Евграфа Живаго, – что, замечу, кажется невероятным в условиях сталинской России. Можно представить себе книжечку «Стихотворений Юрия Живаго» в стиле скромных «изданий автора» второй половины 1920-х годов, но не как сборник стихов Пастернака, с чем бы его ни сравнивать, с ранним «Близнецом в тучах» или с поздним «Когда разгуляется».

До сих пор «Стихотворения Юрия Живаго» рассматривались исключительно как цикл стихов Пастернака 1946–1953 гг., закономерный этап его поэтической эволюции, следующий за книгой «На ранних поездах», – то есть только в контексте его поэтического творчества и в полном отрыве от самого романа, от времени и обстоятельств его действия. Явная непохожесть тем, образов и мотивов многих стихотворений цикла на предыдущие и последующие сборники Бориса Леонидовича, кажется, не смущала критиков. Некоторые просто объявили «Стихотворения Юрия Живаго» лучшей поэтической книгой Пастернака, посчитав, что это избавляет их от необходимости дальнейших объяснений. Однако следует обратиться к личности воображаемого автора книги и к ее воображаемой хронологии.

Юрий Андреевич Живаго не является двойником Бориса Леонидовича Пастернака ни как человек, ни как поэт. Полагаю, это можно принять за аксиому. При этом они почти ровесники, люди одного поколения. Живаго писал стихи с юности и уже в студенческие годы сложился как поэт, что можно отнести ко второй половине или концу 1900-х годов, то есть на несколько лет раньше оформления поэтической индивидуальности самого Пастернака, хотя бы еще в качестве участника альманаха «Лирика» (1913) и автора «Близнеца в тучах» (1914). Основная же масса стихотворений, которая собственно и составила книгу, написана в 1917–1922 гг., между двумя возвращениями Живаго в Москву – с фронта Первой мировой и с Урала по окончании гражданской войны. В Москве в последние годы жизни он главным образом правил и издавал старые стихи. Таким образом, воображаемая хронология творческого пути поэта Юрия Живаго укладывается в промежуток примерно 1907–1929 гг. с выделением периода 1917–1922 гг. в качестве центрального. Посмотрим, как это соотносится с литературным фоном эпохи и с поэзией самого Пастернака тех лет.

На первый взгляд, поэзию Юрия Живаго почти невозможно представить себе реально существовавшей в эпоху Серебряного века. Он – «выпавший из времени», маргинал[54]. Похоже, что он не читал ни Сологуба, ни Брюсова, ни – позднее – Гумилева и Маяковского, тем более самого Пастернака. Единственный из поэтов того времени, кто постоянно присутствует в духовном и поэтическом мире Живаго, – это Блок, причем Блок не «Стихов о Прекрасной Даме» или «Снежной маски», но «третьего тома» «лирической трилогии» (ср. стих. «Ветер. (Четыре отрывка о Блоке)» в книге «Когда разгуляется») и более всего поэмы «Возмездие»[55].

Ничего удивительного в этом нет. Юрий Живаго – человек, совершенно не связанный с литературным или художественным миром, ординарный по социальному статусу (но неординарный как личность!) интеллигентный читатель, из двух поэтических кумиров предреволюционной эпохи вполне объяснимо предпочитающий Блока Игорю Северянину. Живаго не просто выключен из литературной жизни своей эпохи – она совершенно не влияет на его поэтическую индивидуальность. Помимо Блока, он связан с лирикой предшествующего времени, с классической фетовской традицией – не с «цыганщиной» Аполлона Григорьева, повлиявшей на Блока, не с холодноватым «антологизмом» Николая Щербины и Аполлона Майкова и не со слезливой «гражданственностью» Семена Надсона, находившей читателя даже в эпоху футуристов. Литературный фон «Стихотворений Юрия Живаго» до сих пор как следует не изучен. И здесь нас ждут весьма неожиданные открытия.

Стихотворение «Зимняя ночь» («Мело, мело по всей земле…») давно стало хрестоматийным, а строка «Свеча горела на столе», вынесенная в заголовок этого очерка, традиционно считается – главным образом на уровне массового читательского сознания – одной из самых «пастернаковских». Между тем, это дословная цитата из стихотворения «августейшего поэта» К. Р., великого князя Константина Константиновича Романова: «Смеркалось. Мы в саду сидели. / Свеча горела на столе». Сопоставление поэта Пастернака с поэтом К. Р. может показаться искусственным и надуманным, но с поэтом К. Р. следует сопоставить поэта Живаго.

К. Р., начавший печататься в 1879 г., продолжал литературную деятельность до самой смерти (последняя публикация лирических стихов – цикл 1913 г. «В Египте»). Не обладая яркой индивидуальностью и «отличным ото всех стихом», он быстро сформировался как поэт – как продолжатель, но отнюдь не только подражатель, фетовской традиции, оставаясь верным ей всю жизнь. На протяжении более чем тридцати лет его манера не претерпела существенных изменений, поэтому «в эпоху Брюсова и Блока, когда стал стих сложней, чем танк» (по остроумному замечанию Игоря Северянина) поэзия К. Р. воспринималась в литературных кругах как безнадежный анахронизм, а сам автор – несмотря на несомненную одаренность – как маргинал. Это видно хотя бы из того, что среди собратьев по перу, откликнувшихся на его смерть, наиболее «маститым» оказался безнадежно устаревший Аполлон Коринфский. Однако стихи К. Р., многократно выходившие отдельными изданиями, печатавшиеся в «толстых» и «тонких» журналах, растиражированные многочисленными антологиями, «чтецами-декламаторами» и романсами, включая цикл Чайковского, были популярны в интеллигентских кругах, далеких от литературного мира и консервативных в своих читательских, да и политических, пристрастиях. Поэтому вполне естественно, что в детстве и юности Юрий Живаго читал или слышал именно его стихи, а не Бальмонта или Брюсова. Кстати, отличительной чертой читательской популярности Блока – правда, уже в 1910-е годы – была именно ее широта, выход за пределы литературно-художественных кругов.

Пастернак как художник, конечно, «бог деталей». Семиотика свечи в образно-знаковой структуре романа подробно проанализирована Д. Оболенским. «Горящая свеча – один из символических центров, вокруг которых построен “Доктор Живаго”; это один из фокусов книги, где таинственно собираются судьбы персонажей», – заключает он[56]. Здесь речь о содержании. Но форма одного из важнейших лирических произведений именно Юрия Живаго должна быть адекватна его – пусть и воображаемому – автору. Невозможно представить в этом случае ни «Зеркало в зеркало, сопоставь две зеркальности, между ними поставь свечу» (Бальмонт), ни «Светильники тихое пламя колышут» (Брюсов), ни даже «Не подняться дню в усилиях светилен» (ранний Пастернак). Цитата же из К. Р. более чем уместна – своей традиционностью, неброскостью и одновременно лаконичностью и музыкальностью (ориентированностью на «е»), которую Живаго-Пастернак развил повторением слов «свеча горела», отсутствующим в «оригинале» у великого князя.

У нас нет доказательств того, что Пастернак сознательно процитировал стихотворение К. Р. Может быть, он знал его на память с раннего детства – в семье Леонида Пастернака в те годы «декадентов» не читали, – а детская память на стихи, как известно, самая прочная. Может быть, не раз вспоминал в юности, глядя