Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

М. Д. Беляевым, А. А. Достоевским, В. В. Гельмерсеном, Б. М. Энгельгардтом, М. Д. Приселковым, А. И. Заозерским и другими (всего 33 человека). Они обвинялись «в систематической агитации и пропаганде программно-политических установок «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России», содержащих призыв к реставрации помещичье-капиталистического строя и установлению монархического образа правления»[83]. Подробностей следствия в отношении Коплана мы не знаем – в том числе, как он вел себя на допросах и кто оговорил его. Припомнили ему и церковный хор: «Когда Мосевич (следователь. – В. М.) спросил: как мог набожный Платонов пригласить заведовать отделением Пушкинского Дома еврея Ко-плана, то получил ответ: ”Какой он еврей: женат на дочери покойного академика Шахматова и великим постом в церкви в стихаре читает на клиросе”. После этого Коплан получил пять лет концлагеря»[84].

Дело было сфальсифицировано, что понимали и следователи, и подследственные. Приговор оказался настоящим: в марте 1931 г. Борис Иванович был приговорен к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 5 лет и отправлен на лесоповал в Карелию, в Шавань (ныне – населенный пункт в составе Идельского сельского поселения Сегежского района Республики Карелия). Там он снова начал писать стихи, оставленные в канун первого ареста.

Мы стоим в первобытном тумане

На заброшенной в космос земле…

Не прекращавшая хлопот жена добилась свиданий с ним в лагере в Шавани, где провела 8–14 мая, на строительстве Дубровской дамбы Беломорско-Балтийского канала (8–18 сентября), и, наконец, в Ленинграде 20 ноября, куда мужа прислали для пересмотра дела. Усилия дали результат: заключение в ИТЛ заменили двумя годами ссылки «на поселение» в Ульяновск, куда Борис Иванович прибыл 23 ноября 1931 г. 18 декабря к нему присоединились жена и сын. Софье Алексеевне пришлось уйти из Пушкинского Дома. Летом ее попытались уволить за «прогул» (хотя она оформила отпуск без содержания), но она решительно написала непременному секретарю Академии наук В. П. Волгину: «Как раз в разгар последних (хлопот – прим. публ.) я получила от АН требование немедленно вернуться на службу. Но так как от исхода дела, которое я начала и которое, в своем производстве, требовало моего присутствия в Москве, зависела участь всей моей семьи, я сочла преступным для себя, как для жены и матери, оставить это дело на полдороге»[85]. В итоге причиной увольнения был назван «некриминальный» с точки зрения трудового законодательства переезд на новое место жительства.

После всего пережитого с начала «академического дела» Копланы встретили ссылку с облегчением. «Чувство несказанной свободы и небывалого счастья, – записала Софья Алексеевна 7 февраля 1932 г. – В Ленинград не тянет, слишком много тяжелого я там перенесла». Сбылась, хоть и не по своей воле, мечта из поэмы «Малинники» о «тихой жизни без тревог, среди проселочных дорог». 19 января 1932 г. Борис Иванович поступил статистиком на крахмальный завод, стараясь находить в новой ситуации положительные моменты:

Всё разумно в подлунной природе:

Оттого я и духом не пал,

И служу на крахмальном заводе,

И не сетую: жизнь глупа.

Привыкаю в космическом плане

На судьбу человека взирать.

Волга течь никогда не устанет, —

Мне же время придет умирать.

Я умру не в Симбирске, конечно:

Жизнь (пусть трудная) – вся впереди,

Лишь бы совесть была безупречна

И любовь не иссякла в груди.

Часто путь моих мыслей мне странен,

И грядущее вижу во мгле,

Словно я – в первобытном тумане

На заброшенной в космос земле.

Это – тягостный след одиночки,

Но и он пройдет, как зима,

А теперь – зеленеют почки

И весенний струят аромат.

Рано утром иду за Свиягу

На завод, а жена – на базар.

На реке серебристою влагой

Хорошо освежить глаза.

И отрадно домой возвращаться

(Пусть устала от цифр голова) —

Я не знаю большего счастья,

Как с любимыми бытовать.

Я решаю: изгнанье – награда,

О какой я мечтать не смел.

И видение Ленинграда

Словно было мне только во сне.

Несмотря на занятость «службой», бытовые трудности и оторванность от архивов и библиотек, он закончил книгу о Каржавине, посвятив ее «с любовью и радостью солнечному другу моему Софьюшке, зимой 1931 года вернувшей меня к этому труду, начатому и прерванному в 1929 году в Ленинграде и оконченному в 1932 году в Ульяновске-Симбирске»[86]. Ссыльному ученому помогал, в том числе материально, В. Д. Бонч-Бруевич, занятый в то время подготовкой создания литературного музея в Москве. «Признательна Вам очень за Ваше внимание к “птенчикам”, как называем мы милых симбирян, – писала ему Е. А. Масальская о племяннице и ее муже 22 марта 1932 г. – Они оба пишут, что блаженствуют в своем уединении, и ссылаются также, как на утешение, на Ваши письма и задания»[87]. К сожалению, их письма из ссылки нам неизвестны.

Возобновились привычные семейные чтения вслух и музицирование (Коплан неплохо играл на скрипке), хождения в кино и театр. Снова полились стихи. Общение сократилось, но не иссякло. Важное место в нем заняли Н. Н. Столов и Ф. И. Витязев (Седенко). Уроженец Симбирска, Николай Николаевич Столов был на шесть лет старше Коплана. Они познакомились в 1928 г., когда Борис Иванович по делам Пушкинского Дома приезжал в Ульяновск. Думаю, именно при его содействии Коплан получил для Пушкинского дома архив местного литератора Н. Н. Ильина (Нилли). Столов преподавал русскую литературу на рабфаке, но в 1920–1926 гг. был одним из организаторов библиотечного дела в родном городе, а в 1928 г. выпустил первый и пока единственный справочник по истории периодической печати края[88]. Им было о чем поговорить.

Ферапонт Иванович Седенко был известен не только как историк, библиограф и издатель, но и как социалист-революционер «Петр Витязев»[89]. Арестованный 25 апреля 1930 г. как «бывший эсер», он с конца 1931 г. отбывал ссылку в Нижнем Новгороде, но часто бывал в Ульяновске, где, видимо, и познакомился с Копланом. Несмотря на 12 лет разницы в возрасте, между ними установились приятельские отношения: Борис Иванович подарил старшему другу оттиск своей работы о Модзалевском с инскриптом «Ферапонтику – дивному товарищу», а в домашних шуточных стихах называл его «ФИВом» или вовсе «Ферапошкой». Отметив «содержательные рассказы Ферапонта», Софья Алексеевна оставила в дневнике его портрет: «Взгляд пронзительный, умный; улыбка – очаровательная, освещающая все лицо и глаза… Говорит мастерски и увлекательно, но любит, чтобы