Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

В белом халате профессор любезный

Гордо показывал мне препараты.

Белые залы, как белые бездны,

Странным сокровищем были богаты.

Брюсов, Бернштейн, Комаров и Анучин

Глыбами пепла лежали в тарелках,

Серые змеи лукавых излучин

Тихих, глубоких, неровных и мелких.

Бард, психиатр, преступник, географ…

Ходит профессор походкою кроткой,

В никеле черном зрачки от восторгов,

Счастлив профессор счастливой находкой.

Семь лишь могли ручейков извиваться

В доле одной кровожадного гада,

У психиатра не меньше, чем двадцать, —

Вот в чем искать ключ загадки нам надо.

Солнце смеялось на крыше соседней,

Мозг мой змеею свернулся и грелся.

Шепотом мне говорил собеседник:

Ленина мозг да еще бы Уэллса.

То, что сегодня кажется жутковатой фантасмагорией, первым читателям было привычно и понятно. Известно, что после смерти Ленина был создан Институт мозга, призванный не только изучать деятельность человеческого мозга, но и сохранить мозг вождя до того времени, когда люди научатся побеждать смерть физическим путем. Идея физического воскрешения мертвых владела Николаем Федоровым, известную дань подобным теориям отдали Циолковский и Чижевский, а с начала двадцатых годов в разных странах велись широкомасштабные исследования по предотвращению старения (вспомним хотя бы «Собачье сердце» врача Булгакова), имевшие конечной – пусть и утопической – целью физическое бессмертие организма. Григорию Яковлевичу подобная тематика была близка и как поэту, и как врачу.

Цензура еще не «делала стойку» на каждое упоминание Ленина в неполитическом контексте, хотя Обрадович отрицательно отозвался о строке: «Месяц лысый, словно Ленин», – заметив, что она «не увеличивает художественную ценность творчества Ширмана». Хорошо, что никто из бдительных не отреагировал на концовку стихотворения «Яд» в «Карусели Зодиака» о… сифилисе:

И величайший сын планеты

Его конца не избежал.

О ком это? В контексте слухов тех лет, особенно циркулировавших во врачебной среде, ответ напрашивается сам собой.

«Ширман специализировался на сонетах, он пишет их много, с большой развязностью и самоуверенностью. Безвкусица и неблагозвучия – их отличительные черты». В первом критик прав: Григорий Яковлевич был несомненным метроманом. Оговорюсь, что не вкладываю в это слово уничижительного смысла – писание стихов было для него душевной потребностью, а как литературно честолюбивый человек он относился к поэзии со всей серьезностью. Подобно графу Хвостову, он «любил писать стихи и отдавать в печать». Что в этом худого?! Поэт должен любить писать стихи (не ненавидеть же) и отправлять их в печать (не в корзину же). Принято ехидничать над словами Боборыкина о том, что он писал «много, быстро, хорошо». Ширман писал много и быстро, в чем сам признавался: «Молюсь я каждый день молитвою в четырнадцать поклонов», – и над чем даже иронизировал: «Беда, я беспощадно плодовит. Решила муза все побить рекорды». Дальше – судить читателям. Лично мне нравится далеко не всё, но отличные стихи – не редкость:

Беспамятствуют медленные строки,

Ты, память роковая, как чума,

Веди меня в крутые терема,

Открой оконца их на двор широкий.

У нас теперь зеленая зима,

Зеленый луг веселый и глубокий

Молчит восторженно и на востоке

Сама студеная, луна сама.

Холодной зеленью занесены деревья,

И вечер сам над нашей кровлей древней

Неслышной вьюгой воет, и звезда,

Как волчий глаз, блуждает близко где-то,

И в медный лед стиха в душе поэта

Словесная слипается вода.

Читатели, однако, были разные. Якубовский закончил свой отзыв язвительно и зло: «Плодовитость поэта могла бы стать общественным бедствием, если бы он смог в себе развить вкус и заняться делами “пресной” земли, чего трудно ожидать от демонической натуры, витающей в пространстве между домом Герцена и междупланетными сферами»[113]. Зато товарищ по Союзу поэтов и друг не только в литературе, но и в жизни Николай Минаев (ему посвящена книга «Созвездие змеи») подарил Григорию Яковлевичу в том же 1926 г. свой единственный прижизненный сборник «Прохлада» со следующим инскриптом – неудивительно, что в форме сонета:

Нам пели Музы, другом был Эрот,

Сердца и звезды падали пред нами;

Мы украшали землю именами

И нищими стучались у ворот.

Мы утверждали всё наоборот,

Смущали дев несбыточными снами,

И старцев леденили временами

Дыханием арктических широт.

В томительные дни себя порадуй

Высокою лирической прохладой;

Ты знаешь, друг, по-прежнему жесток,

Горжусь я тем, что бережно направил

Из хаоса твой буйственный поток

В гранитное русло сонетных правил.

Вот, кстати, и возможная разгадка обращения Ширма-на к форме сонета в 1925 г. По количеству посвящений среди «литературных» адресатов Григория Яковлевича Минаев, иногда названный только инициалами «Н. М.», занимает первое место. Более того, некоторые стихотворения Ширмана кажутся написанными в соревновании с другом: например, «Антоний» из «Карусели Зодиака» очень напоминает минаевского «Мария», а указанная под ним дата – редкость для его стихов 1920-х годов – может фиксировать их поэтическое состязание. Впрочем, последнее – не более чем догадка.

Видя в авторе «Созвездия змеи» и «Черепа» – а может, и шире, во всем Союзе поэтов – явление не только литературное, но и общественное, ортодокс Селивановский в журнале «На литературном посту» тоже бабахнул «главным калибром» по всем четырем книгам, как будто желая раз и навсегда расправиться с поэтом и его репутацией. Уже начало его рецензии звучит издевательски: «А еще говорят, что у современных поэтов узки темы! Григорий Ширман сумел вместить в страницы названных выше четырех книжек все мыслимые темы – и седую древность, и средневековье, и современность, и планету, именуемую Землей, и вселенную, и любовь, и смерть, и быт, и Саломею, и Леонардо-да-Винчи, и Боратынского, и Гапона, и даже “двух Дюмов”. Несомненно, Григорий Ширман заслуживает некоторого внимания. Большая часть стихов Ширмана посвящена богам, планетам и созвездиям. <…> Мы не знаем – признаемся в невежестве, – где находится Дорадус, кровь Альдебарана не кипит в нас, – и поэтому мы можем Г. Ширману предоставить полную возможность спокойно предаваться своим странным занятиям – ходить “походкой лун”, испускать лучи своего черепа в “толпу тоскующих столетий”, “звездным холодом пылать”, или: “в ночь под Рождество”,