Уральский следопыт, 1982-09 - Журнал «Уральский следопыт»

Старый бригадир помер, нового поставили, молодого. Тот на первой же неделе бригадирства надумал сдвинуть Степана с почтальонства, а не тут-то было. Вызвал в контору, по-доброму стал убеждать сначала. Степан и слушать не желает. Бригадир в крик тогда, и Степан на него кричать. Бригадир ругаться страшными словами; и Степан такие же слова знает. Глаза побелели, остановились, рубаху рвет на груди, а сам на бригадира напирает, драться готов. Отступился бригадир. Не драться же на самом деле. Покричали друг на друга и разошлись.

Не отдал Степан почтальонства Шуркиному отцу. Отец от стада отказался, стал помогать колхозу по мелочам. Веревки вил как-то, дров напилит в контору одной рукой. «На подхвате держат, чтобы дыры затыкать», – ругалась мать. Попросился раз с обозом в город – разрешил председатель. Поехали в начале марта, по погоде, по устоявшейся дороге, но где-то между Мальчихой и Сташково, на самом долгом перегоне, захватил их буран, ночевать пришлось возле возов, отец простудился, вернулся назад хворым, да так и не поднялся. Хоронили отца в апреле, по теплу, под снегом пробивались ручьи, день был воскресный, шла за гробом едва не вся деревня, фронтовики бывшие, шел и Степан Козлов, почтальон. Шурка в пятом классе учился тогда.

Теперь отец лежит в земле, па деревенском кладбище, на берегу Дегтярного ручья – ручей там впадает в Шегарку. Одежду отцову мать, спустя сорок ден, перешила на сыновей, остались в память об отце шуба да книжка, привезенная из далекого уральского госпиталя. Шубу носят, накрываются холодными ночами, а книжку Шурка бережет, перечитывая время от времени, хотя помнит уже имена всех рыцарей и благородные поступки замечательного стрелка Робина, Гуда.

Они и при отце жили натянуто, а сейчас и того пуще натянулось, тронь – порвется. Он хоть и хворал, и. помощи от него вроде особой не было, но он мужиком был, хозяином. Мать как говорила: «Паш, ты мне не старайся помочь, не надо. Ты только рядом побудь, и то мне легче сделается. А работу – сама я. Посиди рядом».

Его на деревне уважали, отца. По имени-отчеству называли. В деревне – все на виду, не каждого по отчеству назовут, повеличают. А вот больше нет его, Шуркиного отца, Павла Тимофеевича Городилова. Остались они с матерью.- три сына его: Александр Павлович, Федор Павлович да Тимофей Павлович. «Три богатыря, – усмехался, бывало, отец, – ничего не страшусь. Любую беду шутя отведу».

«Ну, Шурка, – сказала после похорон мать, – без отца мы па весь век наш. Осиротели. Ребятишки малые еще, вся надежда на тебя. Мне стариться – вам расти. Пока жива, силы есть, буду подымать вас, а вы мне помогайте. Держаться нам друг за друга надо крепко…»

А Шурка и без материных слов понимал, каково им придется. Помогать он всегда помогал, насколько хватало сил его и умения, а теперь втройне старался. И братьев приучал. Тимка, тот послушный. Что ни заставь, сделает. Шурка с Тимкой в отца уродились: узколицы и волосом темно-русы. А Федька в мать: бойкий, круглолицый, волосы рыжеватые. И к работе не шибко тянется. Скажешь, а он будто не слышит. Шурка ему поддал разок – сразу присмирел, изменился. Тетради свои братья Шурке показывают, уроки отвечают. Он им растолковать готов всегда, что не ясно. Федька по арифметике плохо успевает, не любит задачки…

«Надо их подстричь перед школой, – думает на ходу Шурка, – лохматые оба». Отец подстригать умел: ножницы да гребешок. Мужики к нему по субботам перед баней подстригаться ходили. «Как здоровье, Павел Тимофеевич, – спросят от порога, – подровняешь маленько?!» Отец никому не отказывал. Шурка, глядя, научился возле него немножко парикмахерству.

Каникулы заканчивались, до начала занятий оставалось три дня. Каникулы всегда быстро проходят, как и лето. А зима тянется, тянется, ни с места. Тимка с Федькой пойдут в свою, четырехклассную, а Шурка во Вдовино, в семилетку, где он учился последний год. Каникулы, хорошо… Только вот с дровами… Мать надеялась за время каникул два раза быка выпросить, а не получилось. Потому сегодня надо привезти настоящий воз. Шурка постарается, не впервой ему за дровами отправляться, – напилит, наложит, да потянет ли бык. Главное – дотащить воз до дома. Здесь уже все зависит от Старосты.

Сколько этих дров уходит за зиму! В одном только дворе, если сложить сожженные кряжи в кучу, гора получится. У кого изба крепкая, из толстых, ровных, хорошо просушенных бревен, а между бревен моху положено достаточно, сени рубленые, окна с осени заделаны старательно, заваленки широкие подняты, в такой избе зимовать можно, она тепло хранит, холод не пускает. А ежели избенка никудышная, тут уж знай одно: подбрасывай поленья в печку. В любой избе две печки сложено, большая, русская, и маленькая, голландка. Русскую печь утром топят, хлеб пекут, щи к обеду варят, картошку мелкую для поросенка и кур ставят туда же в ведерном чугуне. Мать большую печь через день топит, да так, почитай, все бабы по деревне делают. Она как прогреется, тепло долго держит. А если каждое утро – дров не напасешься. А голландку – по вечерам: ужин сварить, избу на ночь прогреть, чтоб спалось спокойнее. Их, Городиловых, изба не то чтобы совсем старая, но и не новая, лет двадцать стоит – подсчитывал, вспоминает Шурка, отец. С осени утеплять принимались избу всей семьей, как только могли. А все одно. Еще когда безветрие – терпимо, а как метели разгулялись, сколь ни топи с вечера, за ночь выстудит.

Мать дрова экономит, лишнего полена не положит в огонь. Да как ни экономь, топить надо. Привезет Шурка воз – распилят или просто во-роадм оставят в ограде, в сторонке, чтоб не мешали. Неделя прошла, начало другой, глядь – дров опять нет, как тают поленья. Иди в контору. Летом, если с зимы остался какой запас дров, боже упаси хоть одно полено из них взять. Щепки собирают, палки всякие. Жердина прогнила,-проломилась в городьбе, новую срубил в согре, притащил, поставил на место старой, а старую – на дрова. За хворостом отправляются: кусты рядом. Мать, возвращаясь с фермы или с поля, увидит где обломок доски, жердину, ветку сухую – несет в ограду. И ребятишек так приучила. Иной раз на дальних сенокосах заметит в согре сушину, сломит руками, под