Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

государь был марионеточный, чуть что — сместят, и хорошо, если сместят, а не удавят. Однако и это только часть проблемы. Скажем, армяне и иудеи тоже были «миллетами», и с ними все обстояло несколько проще, потому что религиозное и национальное никто не мог и не пытался разделить. Те же, кто был подчинен Вселенскому патриарху, чохом назывались «Рум-миллет» — «ромеями», людьми ромейской, греческой веры, и тут уж никто не интересовался, были ли они при этом греками, болгарами, сербами или арабами.

Да и с чего бы интересоваться. Положим, древние патриархаты Александрии, Иерусалима, Антиохии так и считались самостоятельными поместными церквами sui juris, как, скажем, и Кипрская архиепископия, которая еще во времена Вселенских соборов получила автокефалию, и все-таки в оттоманских реалиях это была до определенной степени фикция. Когда-то в XVI веке по политически расчетливой милости султанов Константинополь даровал подобие церковной независимости сербам, восстановив старинную Печскую патриархию. Но два столетия спустя это решение отозвал: времена были тревожные, на балканские вилайеты точили зубы Австрия и Россия, и держать эти территории под церковным контролем греков было как-то надежнее.

Одна неприятность: когда старый режим посыпался в странах гяуров, оказалось, что и греки грекам рознь. В 1821 году началось восстание в Греции, так занимавшее всю Европу — и Байрон, и Наваринская битва; всем было понятно, что дело идет к образованию независимого православного государства, но тогда и вверять его церковные дела подданному султана невместно. В 1833-м новосозданное по мановению Англии, России и Франции Королевство эллинов наконец решилось формально объявить об автокефалии своей церкви, заодно предписав последней устройство, аккуратно скопированное с русских образцов — правительствующий синод, король как «верховный начальник» и так далее (а кого еще было копировать, с другой-то стороны?). Чем, естественно, вызвало показательный гнев константинопольского «этнарха», и тут уж дело было не в одних только подначках со стороны Блистательной Порты.

В православном каноническом праве просто-напросто не было четко обозначенных представлений о том, кто, как и по какому поводу может получать автокефалию; все прецеденты катастрофически устарели и едва ли годились в дело. В Фанаре очень хотели оставить именно за собой последнее слово по этому вопросу — а для чего иначе звать «Его Божественное Всесвятейшество» Вселенским? Поэтому, всячески сохраняя лицо, после 17-летнего раскола патриарх Анфим IV все-таки поддался нажиму великих держав и торжественно признал синод Элладской церкви своим «во Христе братом». Чем пополнил список автокефальных церквей православия еще одной.

Но это было только начало. Пожалуй, лишь в случае с Сербией после Берлинского трактата все заинтересованные стороны повели дела так удачно, что в 1879-м патриарх Иоаким III без проволочек подтвердил своим «томосом» независимость новой национальной церковной структуры. А в остальном — схизма на схизме. В 1865 году княжество Молдавии и Валахии завело у себя самостоятельную церковь, но Константинополь признал ее только 20 лет спустя, когда уже и княжества не было, а было королевство Румыния. В 1922-м об автокефалии заявила Албания — и тут, даром что и Османская империя ушла в историю, Вселенская патриархия снова сопротивлялась и сдалась только в 1937-м.

Но всего скандальнее и болезненнее получилось с Болгарией. Отчасти, вероятно, потому, что Болгария и поближе была к Стамбулу, чем какая-нибудь Румыния; но как знать — не в том ли дело, что предводителям «Рум-миллета» мерещились болгарские царства, бивавшие ромеев не раз и не два. Еще в 919 году был провозглашен независимый болгарский патриархат, который Византия сначала со скрипом признала, потом, после устроенной императором Василием Болгаробойцей кровавой бани, ликвидировала, но в XIII веке снова признала, а затем уж его ликвидировали турки.

Впрочем, болгарская автокефалия была еще и «автокефалией снизу» — национально-освободительная церковность в чистейшем виде. Фактически болгары отложились от Константинополя до восстаний середины 1870-х, до большой войны, до «На Шипке все спокойно» и уж тем более до появления автономного Болгарского княжества. Еще в 1860-м болгарский епископ Иларион, вынужденно обретавшийся в Константинополе, решился помянуть вместо патриарха «всякое епископство православных» — и началось. Посулы разрешить богослужения на славянском и назначать в Болгарию епископов, знающих местное наречие, делу уже не могли помочь; пришлось вмешаться султану, который в 1870-м самолично даровал Болгарии самую широкую церковную автономию с номинальными признаками зависимости от Константинополя. Новую структуру должен был возглавить архиерей с титулом экзарха (то есть наместника), которому полагалось поминать за богослужением константинопольского патриарха и получать от него миро. Впрочем, и эта мера запоздала. В 1872 году болгары провозгласили свою церковь автокефальной (хотя почему-то и сохранили за ее предстоятелем звание экзарха).

И получили в ответ залп тяжелой артиллерии. Вместо прекращения отношений и евхаристического общения — соборное отлучение от церкви и обвинение в расколе по всей форме. Но мало того. В случае Элладской или там Сербской церкви Вселенские патриархи пусть далеко не сразу, но все-таки изрекали примирительные слова о том, что, мол, церковь Христова едина, однако же в духе мира и любви возможно создание новых автокефальных церквей «применительно к устройству областей и степени их достоинства». Болгары же в 1872-м были осуждены как адепты новоизобретенной в Константинополе ереси «филетизма», которая состояла в привнесении в церковь племенного, национального начала — но главным образом в самом признании за тем или иным народом права на свободную и канонически правомерную церковную сецессию.

И здесь уже не помогали никакие резоны. Впрочем, и эффекта эти громы имели немного. Экзарх Болгарии преспокойно сидел в Стамбуле, от его имени синод беспрепятственно вершил дела в княжестве, а потом и царстве. Собственно, и авторитет Константинопольской кафедры пошел трещинами — и это в дальнейшем, несмотря на кое-какие сполохи межвоенного времени, так и продолжалось; когда в 1940-е годы сталинское руководство рассчитывало добыть патриарху Московскому титул Вселенского, это была, конечно, утопия, но не то чтобы в прагматическом смысле вовсе полоумная.

Послевоенные перемены в «устройстве областей и степени их достоинства» вообще привнесли много нового: СССР хотел, чтобы в странах народной демократии и православные церкви были сателлитами Москвы. Еще в феврале 1945-го Русская православная церковь представила в Фанар настолько основательное ходатайство, что 73-летняя схизма наконец была прекращена и Болгария наконец получила официальную автокефалию. Затем уже непосредственно из Москвы томосы об автокефалии были отправлены Польской православной церкви (1948) и церкви Чешских земель и Словакии (1951) — и Вселенская патриархия снова, хотя теперь уже без последствий, осерчала.