Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Естественно, за этим стоит ГПУ, всячески поддерживавшее инициативу тех, кто назвал себя «Живой Церковью». Сторонники нового движения тем не менее все умножаются; вот уже в их числе появляются наконец епископы; вот живоцерковники при массированном внимании общественности проводят собрания и съезды, требуя прежде всего двух вещей — показательного разрыва с «дворянско-крепостническим» прошлым Русской церкви и отмены монашеского засилья (проще говоря, разрешения белому женатому духовенству занимать архиерейские должности).

Потом обновленчество начинает делиться. Откалывается от «Живой Церкви» возглавляемый харизматичным епископом Антонином (Грановским) «Союз церковного возрождения», затем «Союз общин древлеапостольской церкви» (СОДАЦ) под предводительством не менее харизматичного о. Введенского. Но движение в целом прекрасно держится тем не менее на плаву; босолицый протоиерей Введенский собирает по всей стране полные залы на своих диспутах с безбожниками и сторонниками «патриаршей церкви», и досужие люди всем этим «церковным нэпом» живо интересуются — уж всяко больше, чем арестами и высылками тех, кто в этом самом «нэпе» пришелся не ко двору.

Потом группировки, которые к тому времени контролируют чуть ли не две трети всех приходов в России, ухитряются договориться и проводят с великой помпой свой собор, названный Вторым поместным (то есть наследником Первого — знаменитого собора 1917–1918 годов). Собор безоговорочно присягает советской власти, объявляет патриарха Тихона лишенным сана за контрреволюционность и благословляет введение женатого епископата. Началась, по словам Антонина (Грановского), «чудовищная, безудержная, хищная, ненасытная поповская свистопляска»: «…Не осталось ни одного пьяницы, ни одного пошляка, который не пролез бы в церковное управление и не покрыл бы себя титулом или митрой. Живоцерковнические и содацевские архиереи не хотели посвящаться в епископы, их производили сразу во второй чин архиепископа. Вся Сибирь покрылась сетью архиепископов, наскочивших на архиерейские кафедры прямо из пьяных дьячков. Наплодилось невероятное количество архиепископов, митрополитов, которым не хватает белого крепу на клобуки»[69].

Но внезапно патриарха Тихона выпускают на свободу и даже разрешают ему служить — и все сыплется. Патриарх превращается в героя дня, не то что на его службы, даже на показы кинохроники с ним не попасть, и спекулянты продают билеты в синематографы втридорога. «Почувствовавшая будто бы праздник на своей контрреволюционной улице тихоновщина обнаглела, распоясалась и где только может показывает свои волчьи клыки»[70], — с негодованием пишет центральная пресса. Популярность же обновленчества надламывается и уже не достигает прежних высот, несмотря ни на какие усилия, — даже после внезапной смерти Тихона, оставившей «староцерковников» без фактического главы и без легального руководства.

Так вот: все эти события — с общественными кампаниями, дискуссиями, бурными событиями в столицах и в провинции, ссорами, компромиссами и анафемами — заняли считаные месяцы. Обновленческое ВЦУ появилось в мае 1922-го, патриарха Тихона выпустили в июне 1923-го; в Благовещение 1925 года он умер.

Отчасти эта стремительность продиктована нетерпеливостью государства. Весна 1922 года — время начала большой кампании по насильственному изъятию церковных ценностей под предлогом голода. Уже в марте кампания наталкивается по местам на массовое сопротивление — в Смоленске, Ростове-на-Дону, Шуе; беспорядки, само собой, подавляются самыми безжалостными методами, но встает вопрос о том, чтобы впредь ликвидировать противодействие со стороны церковного народа в зародыше. Естественно, думают в первую очередь о репрессивных мерах по отношению к церковной верхушке, об арестах, показательных процессах, «бешеных» (по выражению Троцкого) атаках на духовенство в печати. Но, помимо кнута, Троцкий предлагал и пряник. Рядовые священники и околоцерковная интеллигенция все еще прекрасно помнили Собор 1917–1918 годов, так долго готовившийся отстроить новую, постсинодальную русскую церковь, но по объективным причинам успевший не так много. Вдобавок тревожным фактором выглядела нарождающаяся Русская православная церковь заграницей (РПЦЗ) — а ну как до трудящихся масс дойдет ее «монархическая пропаганда»? Все-таки, даже при наличии Емельяна Ярославского, газеты «Безбожник» и Декрета об отделении церкви от государства, церковность все еще была слишком привычна, и в числе официальных выходных дней всякие «дни Парижской коммуны» и «дни низвержения самодержавия» причудливо перемежались главными церковными праздниками.

Проще было создать свою, карманную, полностью контролируемую церковь: пусть провозгласит, что капитализм есть смертный грех. Заодно можно потешить усталое от архиерейского произвола духовенство перспективами «буржуазной реформации» (а Троцкий был уверен, что она хоть и запаздывает, но в той или иной форме неизбежна) — нужно только в подходящий момент ловко «превратить ее в выкидыш»[71].

Но «выкидыш» случился даже слишком быстро. Государство в результате пришло к ясному выводу: если нужно придушить церковь, то проще сажать и стрелять, а инспирировать в церкви «буржуазную реформацию» — дело хлопотное и, пожалуй, ненадежное.

Однако и церковная масса тоже вышла из обновленческой смуты даже не с выводом, а скорее с приобретенным рефлексом: любой намек на реформизм воспринимать с гадливой подозрительностью. Консерватизм и бесконечные перепевы идеи «не нами положено — не нам менять», разумеется, и без того всегда были и будут. Но, согласитесь, одно дело — долгие обличительные рацеи насчет уступок духу века сего и хранения наследия предков. И совсем другое — если на недостаточно консервативного, скажем, священника можно показать пальцем и сказать одно только слово: «Обновленец!»

Это чувство глубокой скомпрометированности с нами до сих пор. О нынешнем патриархе многие когда-то думали (кто с ужасом, кто с надеждой), что стоит ему занять первосвятительскую кафедру — и пойдет писать губерния: русский язык за богослужением, то, се. Ан нет. Когда за последние 15 лет что-то менялось, то без малейшего намека на прогрессистский тон. Скажем, поменяли систему епархиального устройства; огромная, между прочим, и в чисто административном смысле довольно радикальная реформа, о которой еще в конце XVII века при Федоре Алексеевиче задумывались — но 300 с гаком лет по разным причинам к ней не могли подойти. Однако оформили ее так, что широкая общественность, чай, ничего толком и не слышала. И уж тем более не стала называть очевидное новшество новшеством.

Но хочется сказать о другом. Обновленчество глубоко отвратительно — подлостью, цинизмом, сервильностью, доносительством, политиканством. И при всем том оказались там не только проходимцы и карьеристы, но и недобитая еще аудитория Религиозно-философских собраний, старая профессура, честные сторонники Собора 1917–1918 годов; что-то ведь эту публику, пусть ненадолго, но привлекло. Более того, даже обновленческие вожди произносили и писали не только угодливо-трескучие дикости, не только призывы добить контрреволюционную «тихоновщину». У того же Введенского есть страницы, которые поражают и сейчас; да, продувная бестия, да,