Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

соответственно, в их описаниях, обнажая черты и приметы то одного быта, то другого. “Московская” бабушка, в отличие от “тайнинской”, не была особо набожной. Она, например, позволяла себе ветчину из Елисеевского. А на упреки некоторых высокоморальных родственников или “правильных” еврейских соседей она говорила, что “это не свинина, а ветчина”.

Была она довольно даже иногда и хулиганистой, и насмешливой. О выросших детях своей старшей дочери, моей любимой тети Эти, она говорила так: “Что за семья. Что за дети. Один зачем-то – артист, а второй – ахуйдожник. Это не семья, а какой-то Цедрей”. Имелись в виду Этины сыновья и, соответственно, мои двоюродные братья Миша и Юра Злотниковы. А “Цедрей” – это, по-видимому, ЦДРИ.

В конце тридцатых в квартире в Скарятинском по вечерам бывало весело. Собирались сестры и братья отца, а также их друзья и подруги. Заводился патефон, и начинались танцы. Тогда было принято и модно уметь танцевать. В основном это были фокстроты и танго. Глядя, как молодежь танцует танго, бабушка говорила: “Я все понимаю. Но почему это делается стоя”.

Однажды в конце войны она вернулась из магазина ужасно взволнованная. В магазине на стене висит плакат, сообщила она. На нем написано: “Мойте руки – бойтесь дезертиров”. Тогда действительно довольно много говорили о каких-то дезертирах, которые шатаются по городам и грабят прохожих.

Тетя Рахиль не поверила. Не поленилась сбегать в этот магазин. Вернулась хохоча. “Дизентерии”, разумеется, надо было бояться.

Когда она в один из летних дней приезжала в Тайнинку, она, гуляя по нашему скудному участку с тремя яблонями и одной вишней, спрашивала, на каком дереве растет клубника. То ли шутила, то ли серьезно – непонятно.

У бабушки было шестеро детей – моих, соответственно, теть и дядь. Мой отец был младшим из них.

Давно умерли все тети и дяди. Умерли все двоюродные братья, кроме одного, которому за девяносто.

А в моем детстве вся эта родня часто собиралась вместе. Они все постоянно ругались, но при этом друг друга обожали. Было шумно и оживленно. Часто это было у нас в Тайнинке. Когда гости расходились, я спрашивал у мамы: “Мама, ведь ты всегда учишь меня не перебивать, когда кто-нибудь говорит. А почему они все говорят одновременно?” Действительно, почему!

* * *

Дядю Исаака, мужа тети Рахили, я побаивался. Он при встрече любил зажимать мою щеку между указательным и средним пальцами и довольно болезненно ее выкручивать. Это было проявление ласки – это я понимал. Но мне от этого было не сильно легче. Я старался его избегать, но не всегда получалось.

Севастопольский рассказ

Кем была тетя Люба по профессии, я никогда не знал. Сколько я ее помню, она была просто дяди-Мотиной женой – очень любящей и очень любимой.

Она была толстая, смешливая, говорливая. Она довольно много читала и умела хорошо и увлекательно пересказывать прочитанное.

Еще она славилась на всю семью каким-то особенным, нетривиальным каким-то храпом. Об этом я даже когда-то написал целый рассказ, он называется “Мечты и звуки”. Прочтите, не поленитесь, не пожалеете, он даже мне самому нравится.

Дядя Мотя был мамин старший брат. И даже сильно старший: он был вторым ребенком в семье, а мама – пятым. И последним.

Он был морской офицер, в чине, между прочим, капитана первого ранга. Но служил он не на судне, а на берегу. Он был инженер и занимался всякими портовыми сооружениями. И, кстати, не умел плавать, что многие годы служило поводом для дежурных шуток среди его родных и друзей.

Мне было все равно, где он служил и умел ли он плавать, потому что к нам он всегда приезжал в красивой капитанской форме, и это уже само по себе заметно повышало мой статус в нашем дворе.

Дядя Мотя и тетя Люба жили в Севастополе.

Когда я был ребенком младшего и среднего школьного возраста, мы с мамой почти каждое лето ездили туда, к ним. Мы проводили там примерно месяц, а иногда и больше.

Севастополь был тогда закрытым городом, и дядя Мотя всякий раз присылал нам приглашение. А потом город стал открытым, и мы ездили туда уже без всяких приглашений.

Я хорошо помню свой самый первый приезд. Я только что закончил первый класс и перешел во второй. Город как минимум наполовину был все еще в послевоенных руинах, что на меня произвело сильнейшее и мрачнейшее впечатление. Я видел настоящие землянки, в которых жили реальные люди. До этого я видел такое только в кино или читал об этом в книжках.

Кроме этого, мне ярко запомнилась знаменитая панорама “Оборона Севастополя”, к тому времени только что восстановленная. Мне, помню, ужасно понравилось, что в настоящую телегу, нагруженную настоящим сеном и чем-то еще – кажется, пушечными ядрами, была впряжена совсем не настоящая, а нарисованная на холсте лошадь. И как же ловко там одно переходило в другое!

А также и тетя-экскурсовод сумела-таки завладеть моим податливым воображением посредством той самой специфической профессионально-взволнованной интонации, которая спустя сколько-то лет стала чудовищно раздражать и нарываться на всяческое недоброе пародирование, а тогда, по малости лет, принималась за непорочно чистую монету.

Бульвар, на котором располагалась Панорама, назывался, что вполне объяснимо, Историческим. Помню, как все мы – дядя, тетя, мама и я – шли по этому Историческому бульвару и я, решив пошутить, сказал: “Истерический бульвар”.

Кроме меня самого, никто не засмеялся, и это меня настолько задело и смутило, что я, пытаясь заглушить обидное молчание, стал смеяться все громче и громче. И смеялся я до тех пор, пока смех мой, которому придуманное мною шутливое название для бульвара подходило гораздо больше, чем бульвару, не перешел в неудержимую икоту.

Я вообще был необычайно смешлив в те годы. Ну и, как вы только что заметили, пошутить я тоже любил. А то, что это не всякий раз получалось, так что ж с того…

Дядя Мотя и тетя Люба в свою очередь довольно часто приезжали в Москву и всегда останавливались у нас.

Я очень любил, когда они приезжали. И не только во фруктах было дело, хотя и это тоже. Мне казалось, что они привозили с собой какой-то неуловимый, но отчетливый черноморский дух, дух своего нарядного белокаменного города.

Последний раз они приехали к нам вместе по очень грустному поводу. У тети Любы обнаружили рак, и они прибыли на консультацию в Москву. В Москве им сказали, что нужна срочная операция, но при этом, сказал врач, тети-Любино сердце в довольно плохом состоянии, и он, врач, не ручается, что оно, сердце, выдержит такую тяжелую и сложную операцию.

Решили все же рискнуть, и тетя Люба легла в больницу. Пока шла подготовка к операции, дядя Мотя, естественно, жил у нас и каждое утро