Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

относились по-доброму, но без какого бы то ни было интереса. Не смеялись над ней, нет. Но и не то чтобы как-то специально жалели. Тоже, в общем-то, часть ландшафта, привычная и неизбежная. Дурочка и дурочка.

Однажды она куда-то пропала. Взрослые говорили: “Наташа-дурочка пропала”.

День, два, неделя… Поговорили и перестали. Ну пропала, что ж теперь.

В один из дней я услышал, как соседка Елена Илларионовна говорила моей маме: “Наташу-то нашли! В лесу! Изнасиловали и убили. Какой ужас! Какие звери же бывают! И ведь не найдут, небось. Бедная Нюра!”

Бедную Нюру не видно было несколько дней. И я даже не заметил тот момент, когда она опять появилась в школе. Заметил лишь, что она снова, как всегда, молча разливала чернила по чернильницам. Никак она вроде бы не изменилась. Только стала, как мне показалось, чуть меньше ростом. Или это просто я слегка подрос? Кто его знает?

Тот двор

В семье это называлось у нас “Тот двор”. “Мама! – кричал я вглубь квартиры. – Я пошел на Тот двор”. “Ладно! – отвечала мама откуда-то из кухни. – Только недолго. Скоро будем обедать!”

“Тот двор” был соседний двор, двор через забор от нашего. Он, в отличие от нашего, скудного, с тремя яблонями и двумя грядками с щавелем и луком соответственно, был большой и активно обитаемый. Центр, можно сказать, общественной и культурной жизни.

Этот двор был двором большого, странного и густо заселенного дома. Странным этот дом был потому, что его архитектурная судьба – это история бесконечных и многочисленных пристроек к нему. Этих пристроек было так много, что распознать его первоначальный облик не представлялось никакой возможности.

Изначально дом принадлежал женщине Ксении Алексеевне, про которую мама и многие другие, кто ее знал, говорили, что она “совсем простая, но очень хорошая женщина”. Она и правда светилась добротой и крестьянской кротостью и терпеливостью.

Терпеливость приходилась ей очень даже кстати, если учитывать очень, мягко говоря, непростой, сложно и разнообразно устроенный состав ее многочисленной родни, тоже обитавшей в этом доме. Оттуда и многочисленные пристройки – с одного боку, с другого, с третьего, сверху…

Разобраться, кто там кому кем приходился, было довольно трудно. Из-за того, что там проживали не только актуальные, но и бывшие мужья-жены со своими старыми и новыми семьями, у всех были разные фамилии. Сама Ксения Алексеевна была, насколько я помню, Гусевой. Два ее внука, с которыми я играл в Том дворе, между собой были родные братья, но носили разные фамилии. Один был Новиков, второй Маскаленко. Зато фамилию Гусева носила знаменитая Райка. Она не была дочерью Ксении Алексеевны. Она была ее невесткой. Со своим сыном Юрой (у него тоже была другая какая-то фамилия) она жила там же.

Юра-то был более или менее нормальный – тихий, слегка забитый, но в общем нормальный. От него я услышал однажды удивительную вещь, которую ни до, ни после я не слышал. Мы, помню, рассматривали какой-то пластмассовый, “под стекло”, набалдашник от старого зонтика. Этот набалдашник, имитируя своим видом какой-нибудь “бажовский” самоцвет, переливался разноцветными прожилками – зеленым, красным, желтым. “Вот посмотри, – говорил Юра каким-то торжественным голосом, – как этот драгоценный камень переливается разными тётеньками”.

Эти “разные тётеньки” в силу своей предельной иррациональности произвели на меня сильнейшее впечатление, и я на некоторое время взял их на вооружение, определяя именно таким образом все то, что переливалось разными цветами, включая и радужную поверхность бензиновых луж.

Между прочим, от того же тихого Юры я впервые услышал слово “импрессионизм”. Видимо, какие-то он читал книжки, которые никто, кроме него, тогда не читал. Он мне рассказывал: “Были такие во Франции художники – эдуарманы и клодманы. Они и придумали импрессионизм”. Через несколько лет я прочитал “культовую” в те времена книгу, которая называлась “Жажда жизни”. Про Ван Гога и его трагическую, но такую ослепительную судьбу. Там же я прочитал в том числе и про клодманов с эдуарманами и вообще заразился, причем навсегда, “не таким, как положено” искусством.

Райка же, его мамаша, была настоящая чума. “Рая – исчадье ада”, – говорил склонный к заковыристым каламбурам наш сосед Сергей Александрович, летчик в отставке.

Во-первых, общепризнанная блядь. К ней таскались какие-то хмыри, каждый из которых поселялся у нее на несколько дней, после чего с треском изгонялся из ненадежного и эфемерного Райкиного рая. А после этого почти без паузы появлялся ледующий.

Во-вторых, она славилась гомерической стервозностью и скандальностью. Она вечно ругалась с соседками, включая по таким случаям какой-то особенный, какой-то специальный тембр голоса, ни перекричать который, ни заглушить другими источниками звука было практически невозможно. Поэтому она всегда выигрывала по очкам любую дискуссию. Я часто вспоминаю ее и такую ее коммуникативную особенность. Особенно часто – в последнее время.

Имени ее мужа – к тому времени уже бывшего – я не помню. Кажется, Володя. Он был сильно пьющим и время от времени куда-то пропадал. Однажды, видимо, в процессе рутинной пьяной драки он был вытолкнут из тамбура электрички (в то время двери электрички открывались и закрывались вручную) и раздавлен поездом.

Это дело было тогда вполне обычным. Так и говорили без особой даже экзальтации: “Выкинули из электрички прямо под колеса. Ну и все…”

Я запомнил похороны. Гроб стоял в середине двора. Вокруг была небольшая, но заметная толпа народу. Играл духовой оркестр.

Обитали в Том дворе не только родственники Ксении Алексеевны.

Жила там также и Таня Синотова, моя первая в жизни подружка. Мы таскали другу “подалочки” (так она произносила это слово). “Подалочек” – это карамелька, завернутая в листик шоколадной фольги, желтенький одуванчик и ломтик печенья “Привет”.

Также жили в Том дворе Павлик и Рита Ароновы. С Павликом я одно время близко дружил. Он впоследствии стал милиционером.

Жила с родителями Таня Чирикова, девушка довольно-таки легкомысленная в смысле пресловутой социальной ответственности. Она была долговязая, длинноногая, спортивная, веселая.

Там же жила ее сестра Валя, носящая, в соответствии с традициями двора, тоже другую какую-то фамилию, какую – не помню. Нет, помню – Арсеньева.

Там же жил их младший брат Сережа по фамилии, если не ошибаюсь, Кашин. Он потом пошел по кривой, как говорили взрослые, дорожке. То есть стал подворовывать и попал в колонию. С тех пор я его не видел.

Тот двор был веселый и оживленный. Там играли в штандар, в прятки, в круговую лапту, в “колдунчики” и в “жопки”. Там на каких-то ничьих, бесхозных досках ставили какие-то спектакли. Там летними вечерами на своей веранде, выходившей во двор, пели заунывные народные песни еще две жилички, сестры. Их имена, кажется, никогда не произносились. Они вели исключительно замкнутую жизнь. Соседки говорили про них, что они то ли сектантки, то