Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

Апельсин

Я-то этого, разумеется, помнить не могу. Но мама столько раз рассказывала об этом, что мне стало в какой-то момент казаться, что я это помню и сам.

Когда мне было примерно полгода, рассказывала мама, я приобрел ужасное обыкновение вставать, вцепившись в сетчатый бортик своей кроватки, на ноги и, ритмично подпрыгивая на скрипучем матрасике, громко повторять: “Тяп-тяп! Бути-бути! Тяп-тяп! Бути-бути! Тяп-тяп! Бути-бути!”

Это бесконечно повторяемое шаманское заклинание могло длиться очень долго, сводя с ума родителей, бабушку и старших братьев.

Однажды мама сунула мне в руки только что купленный в магазине апельсин, чтобы я с ним поиграл и отвлекся хотя бы ненадолго от своих “тяптяпов” и “бутибутей”.

Это помогло. Я и правда заинтересовался круглым красивым предметом и на некоторое время заткнулся.

Но через какое-то время мама вновь услышала мое монотонное и невыносимое “Тяп-тяп! Бути-бути!”.

Подойдя к моей кроватке, чтобы забрать отыгравший свою роль апельсин, она с изумлением обнаружила, что никакого апельсина там нет. Не было его под матрасом, под одеялом, под подушкой – нигде его не было. Также его не было на полу, под моей кроватью, под кроватями всех членов семьи, под шкафом, под буфетом, под комодом, под этажеркой с книгами, за занавеской. Вот просто нигде.

Предположить, что я в свои полгода, лишенный каких бы то ни было зубов, мог втихаря сожрать здоровенный цитрусовый плод, к тому же и вместе с коркой, было никак невозможно.

Пока вся семья ползала и металась в поисках злополучного апельсина, мое монотонное, выворачивающее наизнанку камлание сопровождало эти бесплодные поиски.

“Ладно, потом найдется”, – легкомысленно решила мама. Но нет, он не нашелся. Не нашелся никогда. Не нашелся и до сих пор. Так и осталось это одной из непостижимых загадок моей едва начавшейся биографии.

ИЗБРАННЫЕ ЭССЕ

Из книги

“Случаи из языка”

_________________

1998

Внуки старика Хоттабыча, или Мальчики у Христа на Елке

Роскошное слово “роскошь” я осознал впервые, когда смотрел кинофильм “Старик Хоттабыч”. Там в сцене посещения цирка отсталый и погрязший в феодальных предрассудках, но цивилизующийся, то есть советизирующийся прямо на глазах, джинн, поедая в товарных количествах эскимо, восторженно приговаривал: “Такой роскоши не было даже при дворе Сулеймана Ибн-какого-то там”. Слово “роскошь” он произносил очень убедительно, очень смачно. Впрочем, переев “роскоши”, он схватил ангину, да такую, что чуть не помер. “Роскошь”, что поучительно, чуть не стоила ему жизни. Я так тогда и понял, что роскошь – это чтобы не переедать лишнего. Впрочем, скорее всего, так и есть.

Было это слово и до этого, но я его как-то не замечал. Для нашей, скажем, соседки Раисы Савельевны “роскошным” было буквально все: котлеты, цвет маминого маникюра, погода, глаза и волосы ее дочки – ябеды и стервы.

Это во взрослом мире роскошь есть понятие прежде всего социально-экономическое. Нечто порожденное определенной стадией товарно-денежных отношений. Нечто ненужное, но дорогое. Про все это много чего написано, как и про знаменитый советский дефицит, превращавший в роскошь буквально все. Прямо как у Раисы Савельевны. Что касается поворота темы в постдефицитную эпоху, то с этим мы охотно отсылаем к полному корпусу анекдотов о красных пиджаках и золотых крестах с гимнастом и без него.

Представление о роскоши как особый тип вожделения возникает именно в детстве, с возрастом меняются лишь объекты вожделения. Причем меняются не слишком существенно. Усложняясь с возрастом, круг этих представлений все равно с неизбежностью восходит к сверкающему убранству новогодней елки.

Мы все – вечные “мальчики у Христа на елке”, тоскливо заглядывающие в чужие окна, за которыми наверняка притаилось что-нибудь волшебное. Вечные мальчики и девочки, теперь уже навсегда лишенные водяного пистолета, жвачки, Барби, велосипеда. Представить себе только, что когда-нибудь будешь иметь одновременно джинсы, дубленку и магнитофон, – сердце ведь может и не выдержать.

Уникальный советский опыт прививает детство на всю жизнь. Для “запертого в чулане” советского человека роскошь была еще тесно связана с “заграничностью”. Фарцовщик – медиатор и законодатель – был культурным героем, сопоставимым с Прометеем. С фарцовщиком, кстати, и поступали почти так же нехорошо.

Для непосвященного универсальным каталогом заграничных соблазнов были кино и литература про западную жизнь. В пору моего детства был, скажем, такой “культовый” – как теперь говорят – писатель, как Александр Беляев – самый, может быть, неидеологизированный автор своего времени. Именно в его “Человеках-амфибиях” и “Головах профессора Доуэля” я впервые вычитал такие слова, как “вилла”, “сотерн со льдом”, “Лазурный берег”, “оранжад”. С тех пор много поезжено, пожито на виллах и попито оранжадов, а волшебные эти слова так и остались волшебными, так и не совпали с тем вполне земным, что они призваны означать. Странное наблюдается расщепление. Когда я, съездив в город Париж, пытался потом кому-нибудь что-нибудь про это рассказать и начинал со слов “Когда я был в Париже…”, я ловил себя на том, что внутри меня кто-то глумливо восклицает: “Господи! Что ты несешь? Какой тебе еще Париж?” Но ведь я же действительно был в Париже! Да, был. Но одно дело Париж, а другое – “Париж”…

Детская тоска по заведомо недостижимому порождает особые типы сознания и поведения, наиболее знаменательными из которых являются криминальный и художественный. Впрочем, это уже совсем отдельный разговор.

< 1997 >

Из книги

“Погоня за шляпой и другие тексты”

_________________

2004

Метки

Когда-то, очень давно, на радио была передача под названием “Писатель у микрофона”. В этой передаче тот или иной писатель делился своими тревогами и надеждами по поводу, допустим, предстоящей посевной. Точно так же, как любая сказка начиналась со слов “В некотором царстве, некотором государстве”, всякий писатель у микрофона неизменно начинал заводить свою бодягу примерно так: “Недавно, роясь в своем писательском архиве, я наткнулся на пачку пожелтевших писем”.

Это я к тому, что недавно, роясь в ящике своего письменного стола в поисках уж не помню чего, я вытянул наружу длиннющую полотняную ленту с нанесенной на ней, наподобие шпионской шифровки, чередой повторяющихся чисел. Это были бельевые метки. А ну-ка, молодые люди! Кто мне скажет, что это такое? То-то же. А я даже и объяснять не стану. Зачем это вам? Зачем вам делить со мною этот навязчивый бред? Вам ведь не выпала участь пришивать эти расползающиеся лоскутки к простыням, наволочкам и вафельным полотенцам? Зачем их пришивать, спросит самый любознательный из вас? Отвечу: “Затем”. И хватит уже об этом. И без того уже эта находка обдала меня могильным холодом. Еще и вспоминать лишний раз.