Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

Ну хорошо. Какие-то вещи, ставшие частью твоего чувственного опыта, любовно осваивают кино и литература. Но какие-то, вроде тех же пресловутых меток для постельного белья, вообще вываливаются из памяти. Это понятно: о некоторых вещах вспоминать мучительно не хочется. Вы теряли галоши когда-нибудь? А я терял. Вас заставляли зимой надевать трикотажные кальсоны интенсивного синего цвета? А переодеваться в них на физкультуре вам приходилось? А вам случалось жевать тошнотворный вар, который находили на стройке? А попробуй не пожуй. Все жуют, и ты жуй. А вам приходилось делать в контрольной за вторую четверть роковую кляксу пером-“солдатиком”? А перо № 86 никогда не расцарапывало в лоскуты вашу тетрадную страничку в косую линейку? А чернильницу-непроливайку, которая отличным образом проливалась прямо на штаны, не помните? А другую чернильницу в виде стеклянного куба? А ведь именно такой запустил однажды в вас физик Николай Кузьмич. Да, да, тот самый, который красил волосы и зачесывал лысину и про которого был сочинен простенький стишок, время от времени возникавший на классной доске: “Николаю Кузьмичу в жопу вставили свечу. Ты гори, гори, свеча, у Николая Кузьмича”. Кинуть-то он кинул, да, к счастью, не попал. А то разговаривали бы мы тут. А вам не снится до сих пор, как вы с помощью перекрученной резинки пристегиваете чулки к байковому лифчику? Не помните этого унижения и позора: мальчик – и в лифчике? А из пистоля-самопала, сделанного из гнутой медной трубочки и гвоздя, в глаз никогда не получали? А проволочной клюшкой, одной из тех, какими гоняли по улице ржавый обод от бочки, вас не били? Да что там доисторические клюшки? Про мужские нейлоновые сорочки неплохо бы забыть прочно и окончательно. А ведь как за ними гонялись! Бог ты мой.

Совсем другое дело патефон. Патефон – это счастье, уже хотя бы потому, что тебе иногда разрешали его подкрутить. И мамина муфта – это счастье. И ее же воротник из лисы-чернобурки со стеклянным глазом. И голубятня…

Исчезнувшие эти вещи порождали свой бесхитростный, но обаятельный фольклор. Афишную тумбу, например, вы не забыли? Да, впрочем, и как ее забыть, если ее наряду все с тем же патефоном и голубятней так любят всяческие кинематографисты. Про афишную тумбу мне запомнилась одна история. Некий сильно подвыпивший человек, возвращаясь откуда-то поздним летним вечером, присел на бульварной скамейке да и заснул. Проснулся он ранним утром, и проснулся он, несмотря на теплую погоду, от холода. Что было, впрочем, немудрено, ибо на нем не оказалось ровным счетом ничего, включая трусы и носки. Носки – это еще ладно, но вот трусы…

Пока он лихорадочно обдумывал свое положение, на горизонте показалась человеческая фигура. На другом горизонте – вторая. Как быть? Пометавшись туда-сюда, он не нашел ничего лучшего, как залезть в оказавшуюся рядом афишную тумбу. В первые минуты он хвалил сам себя за сообразительность, но в какой-то момент понял, что допустил серьезную, чтобы не сказать роковую тактическую ошибку. Ибо очень скоро Москва-красавица окончательно проснулась для будничного труда, а также для будничного труда проснулись и многочисленные москвичи, которые стали обнаруживаться на бульваре все в большем и большем количестве. Еще не окончательно протрезвев, но по возможности трезво пытаясь оценить ситуацию, он понял, что оказался в ловушке. То есть голый человек, идущий по бульвару, – это уже само по себе не слишком тривиально, но голый человек, вылезающий на глазах изумленной публики из афишной тумбы, – это, согласитесь, уже совсем черт знает что такое. В общем, он просидел в этой самой тумбе до глубокой ночи, стараясь не чихать и вообще не издавать никаких звуков. Каким образом он все-таки добрался до дома, предание умалчивает. Будем надеяться, что без особых нравственных потерь. О потерях материальных в данной ситуации упоминать даже как-то и некорректно.

Да, а с чего же мы все-таки начали-то? С меток? Ну да, с меток, с чего же еще.

“Над бедной нянею моей”

Пушкин тут ни при чем. Няни и домработницы нашего детства к пушкинской няне никакого отношения не имели. Даже в голову ничего такого прийти не могло. Да и с чего бы вдруг: такие будничные теть-маруси да баб-нюры. Что общего они имели с подругой дней его суровых, изображенной на шоколадной обертке, той самой, где она сидела да подремывала под жужжание своего веретена, в то время как поэт, по-отрочески сверкая очами и раздувая чувственные африканские ноздри, с пристрастием допрашивал ее на предмет пропавшей кружки? Ничего общего.

Послевоенные няньки были младшими сестрами довоенных, то есть тех, кто спасался в городе от головокружительных успехов сплошной коллективизации и от окончательного решения кулацкого вопроса. После войны прибавилось и другое: “враги сожгли родную хату”, жизнь в оккупации, бесприютность. Прошлое большинства из них было темно. Что-то они иногда рассказывали, но из этих то ли реальных, то ли выдуманных фрагментов никакой более или менее стройной картины не складывалось. Беспокойные сны, чужие истории, бабушкины сказки… И не про какую-нибудь синицу-девицу, а про папашу-конюха, про братана-вора, про мужика, которого “поездом зарезало” по пьяному делу.

Держать в доме няньку-домработницу не было признаком богатства. Они были дешевы, многие довольствовались углом да харчами. Во всяком случае, у большинства соседей были домработницы и няни, а потому они слились в памяти в какую-то одну обобщенную няню.

Разве вспомнишь теперь, моя ли нянька или нянька соседки Тани Белецкой отличалась необычайной эстетической привередливостью и скептическим взглядом на окружающее. Красивыми в ее представлении были два человека: ее покойный муж (я помню эту мутную фотографию скуластого и мрачно набычившегося мужчины) и я. (Ага! Значит, все-таки я. Моя, стало быть, была нянька.) О тех же мужчинах, которые считались общепризнанными красавцами, она говорила: “Как же, красавец. Отворотясь не насмотрисси”. Кажется, она же любила говорить: “Да уж, парень он неплохой…” А после эффектной паузы приговаривала: “Только ссытся и глухой”. Или я слышал это от кого-то?

А чьей – соседей Фоминых или все-таки нашей – была домработница Клава, которая сварила однажды на всю неделю огромную кастрюлю борща и поставила его на табуретку остужаться? А случайно подвернувшаяся кошка решила полюбопытствовать, что за такое там, в кастрюле, да и плюхнулась в горячий борщ. А няньке лень было варить борщ заново, к тому же и гигиенические принципы ее были вполне гуттаперчевыми. Короче, борщ она просто взяла да прокипятила, а кошку протерла одеколоном. После чего кошка, естественно, как следует вылизалась, да так от этого очумела, что подрала все обои. Где правда жизни, а где семейный фольклор, бог его знает.

Или вот еще про одеколон. Чья же это нянька оказалась алкоголичкой –