Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

сколько я его помню, он страшно ревностно относился к произношению своей фамилии и довольно злобно поправлял любого (а таких было немало), кто пытался извести его до Склянкина. “Моя фамилия Стклянкин, а не Склянкин, – говорил он в таких случаях. – Неужели нельзя запомнить? С-т-к-лян-кин”. Видимо, причудливая эта фамилия была для него пусть и шаткой, но все же опорой в топком веществе жизни. Возможно, он так отчаянно цеплялся за свою фамилию потому, что у него фактически не было отца – его отец-алкаш где-то вечно пропадал и в конце концов сгинул куда-то окончательно. От отца у Стклянкина остался один лишь знак, фамилия – как в нынешнем, так и в старом смысле этого слова. То есть семья, род.

Но главным в нем, конечно же, была не причудливая фамилия и не трепетное к ней отношение, а те оглушительно булькавшие процессы, что постоянно пузырились в его бедной голове. В силу семейных обстоятельств он был дик, даже до изумления. Придя в наш дом первый раз, он поинтересовался, указав на книжную полку, зачем мне четыре одинаковые книжки. Это он увидел четырехтомник Лермонтова. Но это вовсе не значит, что он не читал книг. Он их читал, причем все без разбора. Дома у него никаких книг не водилось, и он повадился приходить ко мне, садиться где-то в уголке и читать все подряд, все “одинаковые” и разные книги, какие находились в доме. Я, как мог, пытался управлять его чтением, что-то советовал, что-то подсовывал, но он читал по полкам – слева направо и сверху вниз. Что он там вычитывал, непонятно. Во всяком случае, чувство юмора находилось у него на абсолютном нуле. Я все же сумел впарить ему вне очереди Ильфа с Петровым, горячо мною любимых в ту пору. И помню, с каким недоумением я наблюдал за процессом его чтения. Ни один, что называется, мускул не дрогнул на его сосредоточенном лице. А когда закончил чтение “Золотого теленка”, он сказал: “Я придумал. Когда я стану писателем…” Здесь придется на минутку отвлечься для того, чтобы сказать, что еще одной из отличительных черт моего героя было какое-то безбрежное, лишенное каких бы то ни было концептуальных оснований фантазерство по поводу его дальнейшей судьбы. В течение одной недели он мог поочередно мечтать стать физиком-ядерщиком и контролером в электричке. “Когда я стану писателем, – сказал Стклянкин, – я обязательно допишу этот роман. А то что же это такое – придется, говорит, переквалифицироваться в управдомы. Тут ведь самое интересное и должно начаться. Вот я и напишу, как он стал управдомом”. Насколько мне известно, не написал. В голове его, повторяю, вообще происходило что-то неизменно напряженное, но при этом и совершенно несущественное. Во всяком случае, он всегда был оригинален. Я помню его немыслимую ошибку в диктанте. Словосочетание “из избы” он написал как “из-из бы” – именно так. Или вот он, вызванный к доске, читает басню дедушки Крылова. Причем он вызвался сам, стало быть, выучил. Вначале – все ничего, а потом вдруг: “Огня, кричат, огня!” Тут он делает актерскую паузу и торжествующе сообщает: “Пришли с водой”. Господи! Ну почему?

А еще я не могу забыть, как он поделился со мной однажды дерзкой этнографической гипотезой. “Я понял, кто такие цыгане, – сказал он. – Цыгане – это одичавшие евреи”. Потом зачем-то добавил: “Только ты не обижайся”.

Его сомнамбулическое дарование завораживало. От него всегда что-то ожидалось, и он не подводил – всегда что-нибудь выдавал. Потом он перешел в другую школу, и я потерял из виду моего Стклянкина. Иногда вспоминал, пытаясь представить себе его дальнейшую судьбу. Самое вероятное, что мне виделось, – это неизбежная победа его генов. То есть мне думалось, что он все-таки пойдет по стопам своего папаши, не став не только ядерным физиком и не только писателем, но и даже контролером в пригородной электричке. И дело не только в генах. Вместе со своей громокипящей, но явно непродуктивной работой ума он явно проваливался в щель между двумя мирами – миром конкретных действий и миром категорий и образов. Для первого он был слишком мечтателен и оригинален, для второго – слишком дик. Говоря проще, мне казалось, что он попросту сопьется.

Так вот нет же. Пару лет тому назад в городе Нью-Йорке, на углу Бродвея и Шестой авеню меня окликнули по фамилии. Я обернулся. Передо мной стоял человек моих лет с удивительно знакомым лицом. “Не узнал, что ли?” – спросил он. “Узнал”, – ответил я, ибо я действительно узнал его. В доказательство я назвал его фамилию. Поскольку я назвал ее правильно, взгляд его, до этого чуть напряженный, заметно потеплел. “Что ты тут делаешь?” – спросил я. “Ну как – что, – степенно ответил Стклянкин, – у меня здесь бизнес. А вот ты здесь что делаешь?” И, не дождавшись ответа, высказал предположение: “Ты, что ли, здесь по еврейской линии?” – “Да нет, скорее – по цыганской”, – должен был бы ответить я, но вместо этого скучно сказал: “По литературной”. – “Ну, это одно и то же”, – загадочно сказал он. Потоптавшись для приличия еще пару минут, мы распрощались и разошлись в разные стороны, на этот раз, боюсь, навсегда.

Чужие письма

Я был любознательный мальчик. Я записывался в кружки. Я слушал по радио писателей у микрофона. Я ходил в районную детскую библиотеку, стараясь, впрочем, не попасть в смену въедливой пожилой библиотекарши, которая, неформально относясь к своим служебным обязанностям, имела обыкновение устраивать юным читателям унизительный экзамен. Когда я сдавал ей прочитанные книжки, она спрашивала: “Ну? Прочитал книжку?” – “Прочитал, а как же”. – “Ну-ка расскажи, о чем эта книжка”. Я был честный мальчик. Меня оскорбляло, что кто-то пытается проверить, читал я книжку или не читал. Какое ей дело? Мне больше нравилась другая библиотекарша. Она ни во что не встревала. Она, наоборот, была ко всему безразличной. Она все время зевала, громко так. Она всегда была беременной, и всякие очкарики-книгочеи ей только мешали мечтать и зевать. Но она была не вредная – вредных я тоже робел и избегал. Просто ей было все до фени, что меня вполне устраивало. И я самостоятельно рылся по полкам.

В этой же библиотеке я посещал также и читательские конференции, были такие – вы, наверное, и не помните.

Дети и бабушки рассаживались, входил писатель. Он уютно располагался за заляпанным кляксами столом, вынимал какие-то бумажки, долго протирал очки. “Ну что же, – говорил писатель и отрепетированно улыбался, – начнем, друзья? Садитесь поближе. Впереди есть свободные места”.

И он начинал. “Я получаю много писем от моих читателей, – начинал он, – одно из них с вашего позволения я сейчас прочту”.

Я был доверчивый мальчик. Но уже тогда в мою душу вкралось подлое подозрение: не сам ли писатель сочиняет письма к себе?