Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

первый этаж гостиницы “Москва”, кафе “Марс”, кулинария напротив “Минска”. В кафе “Националь” кофе подавался в маленьких мельхиоровых кофейниках. Почему-то считалось хорошим тоном рассматривать эти кофейнички как предмет коллекционирования, в результате чего они в конце концов исчезли, еще и до сих пор время от времени обнаруживаясь в тех или иных “частных собраниях”.

Некоторые кофейные места Ленинграда вообще прочно вошли в историю “второй” культуры. Легендарный “Сайгон”, например.

По концентрации странных людей, своих людей кофейни успешно конкурировали с библиотечными курилками или прославленным “Психодромом”. “Психодром” – если кто не помнит – это такой скверик у старого здания Московского университета, где были филфак, журналистика и что-то еще.

“Попить кофе” – словосочетание полисемичное. Имела успех такая история. Знакомая чьих-то знакомых шла себе по улице, выгуливая свое семимесячное “положение”. Сзади же пристроился некий, скажем так, общительный тип, монотонно и неотвязно добивающийся знакомства. “Девушка, а девушка, пойдемте попьем кофейку, а?” Девушка не реагирует. “Девушка, ну что же вы молчите? Пойдемте кофейку выпьем, поболтаем”. Молчание. “Девушка…” Забегает спереди, сразу же замечает то, чего не заметить нельзя, и обезоруживающе растерянно лепечет: “Ах, так вы, значит, уже попили кофейку?”

Попили, попили мы кофейку, что и говорить. Что же до последствий, то они – уж у кого какие.

До чего же не хотелось предусмотрительному немецкому папаше отпускать свою добродетельную, но такую легковерную Tochter на явно подозрительное кофепитие. Знаем мы эту “чашечку кофе”. Мы-то знаем.

< 1996 >

Мы едем, едем, едем

Главный национальный гений нашего отечества был невыездным. Это обстоятельство греет душу, но не всякий раз. Любое ограничение либо мощно стимулирует воображение, либо вовсе его атрофирует.

Для моего поколения заграница была явлением полумистическим. В 60-е годы она проникала в наше сознание через переводную литературу, через американскую или французскую выставку в Сокольниках, через Би-би-си, через порезанное кино, через пластинки “Вокруг света”. Позже стали появляться живые иностранцы. Не те придурковатые туристы в сувенирных ушанках, что тупо разглядывали внутренности метро “Маяковская”, а настоящие, знакомые. Иностранцы были чем-то вроде ангелов, посланцев высших сил, уносящих на своих прозрачных крылышках наши рукописи и картины куда-то туда, на Запад. Запад, соответственно, был раем. Сам факт его существования подвергался метафизическому сомнению. Мы знали, что есть какой-то Запад, что оттуда до нас доходят книжки, пластинки и пачки “Мальборо”. Но его как бы и не было. Он был отчасти выдумкой, утопией. Если мы ощущали себя в колючих железных скобках, то Запад был в кавычках.

Я спросил как-то у знакомой филологини, жившей в гэдээровские времена в Восточном Берлине, каким образом она и ее друзья справлялись с такой психологической проблемой, как существование прямо перед их носом совершенного другого и при этом абсолютно недоступного мира. Она ответила так: “Вы знаете, мы в какой-то момент решили для себя, что никакого Западного Берлина попросту нет, что за стеной все кончается”. – “Как это – все?” – “А так – все. Ничего там нет. Так вот и выжили. А потом объединились и увидели, что, в общем-то, город как город. Я, кстати, предпочитаю жить в восточной части”.

Но кто-то же все-таки ездил. И не только руководители партии и правительства. И не только журналисты-международники, рассказывавшие нам из черно-белого телевизора “Рубин” о том, как не очень-то уж радует предрождественский блеск витрин простого немца, озабоченного ростом цен, инфляцией и затратами на профессию. И не только Сенкевич из “Клуба кинопутешествий” (“Сидней встретил нас проливным дождем”). Иногда и вполне “простые” люди каким-то образом выкарабкивались за бугор. Мой отец, к примеру, ездил строить что-то на Кубе и в Болгарии. И туристы кой-какие водились. В общем, население делилось на выездных и невыездных. Выездные становились невыездными, если во время поездок роняли куда-нибудь не туда достоинство советского человека. Выражалось это в том, например, что советский человек вместо посещения Музея-квартиры В. И. Ленина срывался втихаря за шмотками. Или заводил шашни с переводчицей. Или был застукан за попыткой махнуть фотоаппарат “Зоркий” на две пары “ливайсов”. Или внезапно обнаруживал знание языка посещаемой страны, что страшно затрудняло деятельность другого советского человека, а именно того, кто призван был писать по возвращении на родину правдивый отчет о поведении на чужбине членов делегации.

Выездной, прежде чем стать выездным, обязан был пройти мучительную инициацию. Кто-то шел на эти немыслимые унижения, стиснув зубы и проклиная все на свете. Другие же – и их было, увы, большинство – эти унижения особыми унижениями и не считали. А как же, мол, иначе? Порядок же должен быть? Рекомендации партбюро. Характеристики, подписанные “треугольником”. Собеседования в райкомах, где могли вдруг взять да и спросить фамилию второго секретаря ЦК румынской компартии. Неужели все это было еще, в общем-то, недавно? Неужели это было вообще?

Один преподаватель пединститута, где я в то время работал, показал мне под большим секретом характеристику, данную ему для поездки к французским родственникам. Там все было вполне положительно: “Политически грамотен, ведет общественную работу” и так далее. После “морально устойчив” следовало существенное уточнение: “Разведен. Причина развода партбюро известна”.

Девочка-секретарша, собравшись по путевке в Болгарию, характеристику сочинила себе сама, напечатала ее на машинке и понесла на подпись пресловутому “треугольнику”. Дикая опечатка была выловлена в последний момент. В том месте, где сообщалось о том, что характеризуемая барышня “успешно сочетает работу с учебой”, была пропущена буква “ч” в слове “учеба”. В общем-то, ее подсознание оказалось – как это и положено – куда искренней ее же нехитрого сознания. Истинная цель предстоящего путешествия чуть было не стала “известна партбюро”.

Для меня и людей моего круга проблема выезда была решена, так сказать, с двух концов: мы не могли позволить себе спрашивать разрешения у парткома, а партком, со своей стороны, такого разрешения давать и не собирался. Полная “обоюдность сторон”. С начала 70-х годов проблема выезда могла решаться для нас только одним способом. Этим способом была эмиграция.

Ключевыми понятиями определенного круга стали “подача на выезд”, “вызов”, “сидит в отказе”, “Вена”, “Рим”, “получить статус”, “ехать, не ехать”. Слово “ехать” сузилось до единственного значения, примерно так же, как и слово “сесть”. Проводы уезжающих, приобретшие к 80-м годам повышенную частотность, были проводами на тот свет, поминками по живым людям. Мы твердо знали, что никогда не увидимся. Уехавшие друзья настолько быстро стряхивали с себя параноидальный морок советской реальности (а нам отсюда казалось, что они сходили с ума), что в письмах к нам, оставшимся, стали спрашивать о том, “что у вас там говорят об Афганистане”.

А когда те, с кем мы распрощались навсегда, стали вдруг как ни в чем не бывало живыми и улыбающимися появляться в Москве, их все