Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

время хотелось потрогать руками – до того это казалось неправдоподобным. Кино прямо какое-то. А только мы начали привыкать к подобному чуду, как случилось и вовсе невероятное: с места стронулись и мы.

Я хорошо помню один разговор, имевший место в середине 80-х годов на кухне моего друга, где мы с ним завершали работу над второй бутылкой портвейна “777”. Результатом этих усилий явилось то, что мы в какой-то момент согласно постановили: мы, в общем-то, счастливы, и жизнь наша в целом удалась. “Собственно, на что нам жаловаться? – вдохновенно говорил мой друг. – Нам есть о чем говорить. Мы талантливы и любимы теми, кого любим. Мы пишем и читаем то, что мы хотим. Нам даже есть что выпить”.

Со сложной смесью восторга и отвращения он ткнул пальцем в бутылочную этикетку. “Что они могут с нами сделать? – продолжил я. – Что они могут у нас отнять? Ну, посадят, в крайнем случае. Но внутренняя-то свобода на что?” – “Вот именно, – опрокидывая рюмку, согласился друг, но и с легкой “грустинкой” добавил: – Жаль, в сущности, лишь одного. Мира мы так и не увидим”. – “Ну и ладно, – сказал я, не желая снижать планку, – не увидим и не увидим. Зато как нам хорошо здесь и теперь”. И мы снова заговорили о переполнявшем нас счастье, тем более что оно и впрямь нас переполняло.

Но и мир мы увидели – вот ведь что самое интересное. Эта возможность оказалась столь же неожиданной, столь внезапной и никем не предсказанной, как и все то, собственно, чего она являлась.

Я не прошел стандартный советский путь от Болгарии до Америки через Польшу и Финляндию. Я впервые выехал за пределы Родины в сорокадвухлетнем возрасте и попал не куда-нибудь, а прямо в Лондон. Полагал, что мои ощущения были сопоставимы с ощущениями глубоководной рыбы, вытащенной на берег. Поражало все – от продажи малины на улицах до левосторонности дорожного движения. Переходя улицу, я во все стороны крутил башкой, как пес из павловского вивария. А главное – это очень, в сущности, опасное ощущение абсолютной безопасности. Поэтому машины и двухэтажные автобусы по шесть раз в день резко тормозили у моих ног. Я тем не менее каким-то чудом выжил.

Заграница при ближайшем рассмотрении не оказалась раем, люди там не скользили по поверхности тротуаров на воздушных подушках, а ходили, как и мы, по земле. Это оказалось не раем, а всего лишь другим кругом ада. Мой друг, съездивший на Запад раньше меня, на мой вопрос “Как там?” ответил афористично: “Ну что тебе сказать – к смерти там готовят довольно мягко”. Очень верно.

Потом я ездил довольно много – Скандинавия, Германия, Франция, Америка. Шок постепенно исчезал, что было даже как-то обидно. Наступила рутина. Шереметьево-2, эта отворяемая лишь золотым ключиком волшебная дверца с нарисованным на ней очагом, стала превращаться в какой-то чуть ли не Казанский вокзал. Холодок в нижней части живота при общении с таможенниками и пограничниками до конца не унялся, но как-то утих.

Но чем легче стало выехать, тем труднее – въехать. Чем легче отсюда, тем – согласно закону сохранения энергии – труднее туда. Унижения в парткомах стали плавно, но чувствительно сменяться унижениями в посольствах. Немотивированные отказы в визе настраивают на мистический ад, ибо напоминают о первородном грехе. Вместо “политической грамотности” и “моральной устойчивости” – идиотские вопросы в анкетах визовых отделов типа: “Является ли целью вашего визита свержение государственного строя нашей страны? Да. Нет. Нужное подчеркнуть”. Рассказывали малоудостоверенную, но смешную историю про человека, оформлявшегося в Америку. С английским у него было так себе, к тому же он был в панике: как на вопросы анкеты ответить так, чтобы угодить? Чтобы ни в чем не заподозрили? Чтобы впустили? Короче говоря, в простодушной графе “Sex” он, мучительно посоображав, решил написать уклончиво: “From time to time”.

В годы горбимании российского человека на Западе принимали на ура – как героя, как страдальца, как симпатичнейшее экзотическое существо, которого надо немедленно одарить курткой, старым чемоданом и батоном салями. Потом симпатичнейшее существо огляделось, принюхалось, отряхнулось, расправило упрямые плечи и постепенно в глазах западного человека смутировало в инфернального монстрюгу с чемоданом баксов в одной руке и связкой гранат – в другой.

Я, слава богу, ни разу пока не пострадал, но тревога ходит рядом. Уверенности никогда и ни в чем нет. Может быть все что угодно: перестанут впускать, не перестанут выпускать. Во второе – то есть то, что возьмут да и захлопнут форточку, – верить как-то особенно не хочется. Но ведь и то, что было на самом деле, уже кажется малоправдоподобным.

Выросло поколение, для которого путешествие в Испанию если и является проблемой, то проблемой исключительно материальной. Да и то – что за проблема: накопил, одолжил, заработал, в конце-то концов. Эти новые совершенно не представляют себе, что всего этого может не быть в принципе. Да и правильно делают, что не представляют. Это-то и обнадеживает. “Папа, – спросила моего знакомого его семнадцатилетняя дочка, – почему ты впервые поехал за границу в таком пожилом возрасте? Тебе ведь уже было сорок лет – тебе уже ничего там не было интересно, наверное. Что, раньше денег не было? Или времени?” Очень хороший вопрос.

< 2000 >

Из книги

“Духи времени”

______________

2008

О страхах

Все страшно. И в детстве, и потом. С возрастом страх не исчезает, а лишь опускается все глубже и глубже. Но в детстве страшно все: мама ушла за хлебом и все нет ее, нет. Страшно. Смотришь в окно, а за окном вдруг пройдет кто-то – не человек, не собака, не волк. Заглянет в окно и исчезнет, треща сухими зимними ветками. Не страшно разве? Не просто страшно – ужасно. А потом? В школе? А вдруг не решишь пример? А вдруг описаешься на физкультуре? А в пионеры не примут? Точно примут? А если нет? А если клятву забуду? Как жить после этого? А если во дворе здоровый Витька Леонов обледенелой колючей варежкой по морде? Больно ведь. Обидно. Страшно.

Взрослые тоже чего-то боялись. Говорили шепотом за стеной. Или что-то говорили, забывшись, при мне. Тогда бабушка поднимала палец: “Штил. Киндер”. Это на идиш, чтобы я не понял. Я понимал. Я понимал, что и им что-то страшно.

Но был и еще один страх, государственный. Для меня не очень страшный, а скорее непонятный. Этот страх звонил в дверь и отзывался женским голосом: “Госстрах”.

Это теперь много всякой рекламы. А в моем детстве рекламы было мало. То есть много, ибо большие жестяные листы были развешаны на всех кирпичных брандмауэрах родного города. Но рекламируемых объектов было очень мало. Томатный – почему-то – сок. Зубной порошок, изготовленный на фабрике “Свобода”. “Пользуйтесь услугами Аэрофлота”. “Такси все