Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Мимо. На четвёртом он угадал, на пятом промахнулся. На шестом выкрикнул раньше, чем я убрал руки, и показал на пустую корчагу. Седьмой взял, и его люди заплясали. Четыре из семи! Ему оставалось угадать два раза из трёх. На восьмом я ускорился, и вождь ткнул мимо. На девятом промазал снова. Перед десятым он долго смотрел на корчаги, на меня, на старуху. Ткнул. Старуха подняла корчагу, и под ней было пусто.

Четыре из десяти. Вождь взвился с земли одним движением, и рука его легла на топорик. За его спиной поднялись молодые. У шлюпок лязгнуло железо, промышленные сдёрнули ружья с плеч.

Сам я остался сидеть, с виду — полностью спокойный, и глядел не на топорик, а на старших и на старуху: ставка была их общая, при них объявленная, и защищать её полагалось им, а не моим ружьям.

Старуха выкрикнула одно слово, резко, как бичом. Старшие поднялись и заговорили разом. Мезенцев шептал мне перевод в самое ухо: слово рода сказано при всех… цена одобрена… хочешь войны с русскими из-за собственного языка… Вождь постоял ещё мгновение, сорвал руку с топорика, плюнул в костёр и ушёл в темноту. Скатертью дорога, сволочь азартная! Молодые потянулись за ним, но далеко не все.

Я выдохнул, только когда Мезенцев толкнул меня в бок. Ведут!

Рассчитались немедля, пока никто не передумал. С корабля свезли товар и бочонок. Старшие вскрыли его, тёрли порох в пальцах, и Мезенцев вслух подтвердил всю цену. Я велел передать бочонок из рук в руки в ту самую минуту, когда двое посланных вывели из-за домов человека. Товар против товара, и никакого второго торга.

Человек был рыжий. Рыжий до неприличия, даже в свете костров.

* * *

Вблизи на него было тяжело смотреть. Волосы и борода свалялись в огненный войлок, сквозь прорехи рубахи из оленьей кожи торчали рёбра, ладони покрывали мозоли. На левой руке двух пальцев не хватало, всё соответствовало описанию того торговца. Когда Мезенцев окликнул его по-русски, он вздрогнул и отступил на шаг, будто его ударили, и долго смотрел то на меня, то на цилиндр, то на «Елисавету» на рейде. Поверил он только в шлюпке, на полпути к кораблю, когда вдруг согнулся, спрятал лицо в ладони, и плечи у него затряслись. Никто из гребцов в его сторону не повернулся. Правильные мужики!

На борту его отмыли, остригли лишнее, накормили с оглядкой, и Лангсдорф осмотрел его от макушки до пят. Той же ночью он сидел в тепле у камбуза, вцепившись в кружку, и я задал ему четыре вопроса, а остальное оставил на потом.

Звали его Савелием. Пороховому делу он учился на Охте, при заводе, зелейную науку знал не с чужих слов и спокойно перечислил, чего потребует: селитры, серы, доброго угля, жерновов и сухого места. На селитре он запнулся и честно добавил, что добывать её тут дело долгое, из ям и на годы. Чуда, выходит, не случилось. Мы купили умение, а ямы выкопаем после.

Четвёртый вопрос был про второго.

— Живой, — ответил Савелий и сжал кружку крепче. — По крайности, был живой, когда нас разводили. Его дальше повели, на полдень, за большие проливы. Куда именно, врать не стану, а что на полдень, то верно.

На полдень. Туда же, куда лежал наш курс, куда ушли «Нева» с «Юноной». Поворачивать назад было незачем.

К утру «Елисавета» снялась с якоря. В трюме прибавилось шкур, в каюте под замком стоял ящик с рудой, на карту легло два десятка промеренных бухт, у камбуза отсыпался пороховой мастер.

Одного нашли. Найдём и второго!

Глава 9

Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.

На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься — стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.

В первое же утро я расспросил его про якутатский порох. Савва отвечал обстоятельно, с удовольствием истосковавшегося по своему делу мастера. Подмоченный порох восстановить можно, на заводе такое делали, но сильно зависит от того, как именно тот подмок: если просто внутрь попало немного воды, это не очень страшно! А вот если вода вымыла ямчугу и унесла, тогда сложнее…

— А как понять?

— По весу. Если подсушенный порох весит почти как раньше, то всё в порядке.

Я вспомнил, как Архипыч подсушивал порох малыми партиями, тщательно выверяя вес. Выходило, что запас скорее жив, но Савва тут же пояснил что его порох выйдет похуже заводского: для ружей он сгодится, а из пушек можно будет бить ослабленным зарядом, а вот полным или усиленным — уже опасно.

— Ну, хоть так! — решил я. Когда на всю колонию всего одиннадцать бочонков, особо привередничать не приходиться.

Затем учёные взяли Савву в оборот как невольного этнографа. Тилезиус разложил перед ним наброски, и Рыжий тыкал пальцем и без запинки пояснял: тут тлинкиты, там хайда. У хайда мореходные лодки, для открытой воды, не то, что у соседей. Он называл плетёные кедровые накидки и шляпы по-местному, читал узоры по родам, и дважды поправил рисунки Тилезиуса, вызвав у того смесь восторга и бешенства. Горнер строчил в тетрадь, Лангсдорф лез с травами и кореньями, а я слушал вполуха, глядя, как Савва наворачивает нашу еду. Он обрадовался хлебу с квасом как родным, а вот соль забраковал.

— Сразу видно, что морская она у вас, потому как горькая! А вот Ваня, товарищ мой по плену, научился горечь совсем убирать. Потому его на юг и купили…

Разговор свернул на Ивана. Второй пленник оказался полной противоположностью Саввы. Иванов Иван, сын Иванов. Имя стёртое, внешность для этих мест — тоже типичная. Он наполовину татарин, на четверть башкир: ни волосом, ни кожей от индейцев не отличишь. Нелюдим, языков не учил, мигом растворялся в любой компании, словно надевал шапку-невидимку. Ведь так