Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

Через двадцать минут у меня горят ладони, взмокла спина, а из хвоста выбились волосы и лезут в глаза. Зато удар — я сама чувствую — стал злее.

— Так, стоп, — командует Романов. — Теперь захват. Самое первое, что с тобой сделают — схватят сзади и потащат. Как тогда, у подъезда.

Я невольно вздрагиваю. Перед глазами на секунду мелькает тёмный двор, фургон, ладонь на моём рту...

— Эй, — его голос вытаскивает меня обратно. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись. — Ты здесь?

— Здесь, — сглатываю.

— Вот и оставайся здесь. Для того и учимся, чтобы больше никогда... — он не договаривает. Сжимает челюсть так, что под скулами прокатываются желваки, и продолжает уже другим тоном: — Короче. Хватаю — ты работаешь. Пятка по подъёму стопы, затылком в нос, локтем в солнечное сплетение. Что дотянется, тем и бей. Готова?

Кивнуть я успеваю. Приготовиться — нет.

Потому что в следующую секунду меня сгребают поперёк туловища и отрывают от земли. Его руки стальным обручем сжимаются под моей грудью, спина впечатывается в его торс, и я болтаю ногами в воздухе, как жук, перевёрнутый на спину.

— Работай, — командует над ухом.

Дёргаюсь. Бесполезно. Пытаюсь ударить пяткой — попадаю в пустоту. Извиваюсь всем телом и понимаю с ужасом, что от этих извиваний становится только хуже. Потому что я елозю по нему всей спиной. Всей. Спиной. И его дыхание над моим ухом становится чуть тяжелее.

— Алёна. Я сказал работай, а не танцуй.

— Я... п-пытаюсь!

— Плохо пытаешься. Локоть. Где твой локоть?

Локоть. Точно. Бью локтем назад — и на этот раз попадаю во что-то твёрдое. Хватка на секунду ослабевает — ровно настолько, чтобы я успела вывернуться и отскочить на два шага, тяжело дыша и сдувая с лица налипшие волосы.

— Ну вот, — Романов потирает бок и смотрит на меня с чем-то подозрительно похожим на одобрение. — Уже не безнадёжно.

И от этого «не безнадёжно» я расцветаю так, будто мне вручили красный диплом. Господи, как мало мне надо.

— Ещё раз, — требую я.

— О как. Понравилось?

— Хочу закрепить материал.

— Отличница, — хмыкает он. — Ладно. Последнее на сегодня. Что делать, если тебя уже уронили.

— Уронили?..

Договорить я не успеваю.

Мир резко кувыркается. Подсечка — мягкая, аккуратная, я даже испугаться не успеваю — и я лечу спиной на траву, а он падает сверху, в последний момент придержав мой затылок ладонью, чтобы я не ударилась головой.

Трава холодная и влажная от вечерней росы. А он — горячий. Он нависает надо мной, удерживая мои запястья прижатыми к земле над головой, и его колено вклинивается между моих ног, и...

И я забываю всё.

Всё, чему он учил меня последний час. Куда бить. Как выворачиваться. Как дышать — вот это в первую очередь.

— И что ты будешь делать? — спрашивает он.

Голос у него уже не тренерский. Ниже. Глуше.

— Я... — облизываю пересохшие губы, и его взгляд тут же падает на мой рот. Прилипает. — Я не знаю...

— Плохо, — говорит он. Но не отстраняется.

Мы просто лежим. Он — сверху, я — вжатая в траву его весом. Его пальцы кольцами сжимают мои запястья, и я чувствую, как под ними колотится мой пульс. Бешено. Позорно. Выдавая меня с потрохами.

Сумерки сгущаются. Где-то стрекочут кузнечики. Пахнет скошенной травой, вечерней сыростью и им — этим его мускусным запахом, от которого у меня внутри всё скручивается в горячий тугой узел.

Его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Серо-голубые глаза с серыми крапинками кажутся сейчас почти чёрными — зрачки расползлись, съедая радужку. Он смотрит на меня так, что у меня немеют кончики пальцев. Смотрит на губы. Потом в глаза. Потом снова на губы.

Сердце барабанит так, что, наверно, слышно в соседнем посёлке.

Сейчас. Сейчас что-то произойдёт. Я не знаю что, но воздух между нами звенит, как натянутая струна, и если он опустится ещё хоть на сантиметр...

Хочу, чтобы опустился.

Осознание бьёт меня как током. Я хочу. Хочу, чтобы этот грубый, невыносимый, опасный мужчина, который держит меня взаперти, и о котором я не знаю ничего, кроме имени с армейского жетона...

Он резко выдыхает через нос. Жёстко, как будто злится. И одним движением поднимается на ноги, оставляя меня лежать на траве.

— На сегодня хватит.

Голос — как дверью хлопнули.

— Через полчаса ужин. И душ прими, ты вся в траве.

Разворачивается и уходит в дом, на ходу подхватывая с перил свою футболку. Дверь за ним закрывается — не хлопает, но как-то очень окончательно.

А я остаюсь лежать на остывающей траве. Смотрю в темнеющее небо, на котором проступают первые звёзды, и слушаю, как бешено, гулко, совершенно неприлично колотится моё сердце.

Запястья горят там, где были его пальцы. Между лопаток — трава. А внизу живота — тяжёлое, тянущее, незнакомое, чему я даже названия подобрать не могу. Точнее, могу. Просто боюсь.

Поднимаю руки и смотрю на свои запястья в сумерках. На них наверняка останутся лёгкие следы. И самое ужасное — где-то на самом дне себя, в том месте, куда я стараюсь не заглядывать, я этому рада.

Молодец, Одинцова. Просто блестяще. Попросила научить тебя защищаться — от кого, спрашивается? От него? Так вот новость: от него никакие приёмы не помогут.

Потому что от человека, к которому тебя тянет, как к магниту, не существует самообороны.

Я сажусь на траве, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

Кажется, у меня очень большие проблемы. И зовут их Илья Романов.

Глава 30

Глава 30

Глава 30

Алёна

— Подъём, Одинцова. Жду тебя во дворе через десять минут.

Одеяло безжалостно стягивают с меня вместе с остатками сна. Я подскакиваю на постели и хлопаю глазами, глядя на стоящего надо мной Романова. Одетый, бодрый, от него пахнет зубной пастой и улицей. Сколько вообще времени?

— К-куда через десять минут? — сиплю спросонья.

— Увидишь. И штаны надень, которые не жалко. Хотя стоп, — на его щеках проступают ямочки, — у тебя после вчерашней тренировки других и не осталось.

Разворачивается и выходит, а я сижу посреди смятой постели и пытаюсь собрать мысли в кучу.

Вчерашней тренировки.

Ну спасибо, что