Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

— А девку допрашивали? Она-то, наверно, в курсе должна быть.

— Она не в курсе.

— Да врёт, Илья. С таким-то братом, — усмехается. — От осинки не родятся апельсинки.

— Она. Не в курсе! — обернувшись, бросаю резче, чем следует. — Она Одинцова вообще десять лет не видела. Думала, он умер давно. И про дела своего брата нихера не знает.

— Ну если ты так в этом уверен..., — тянет задумчиво.

— Я — уверен! — огрызаюсь.

Я, блять, уверен в этом на сто процентов. Уж кто-то, а Аленёнок определённо не из тех, кто умеет складно врать. Все её мысли у неё на лбу бегущей строкой прописаны. Как и те, которые вертелись в её светловолосой голове, когда я ей сказал, что еду к бабе...

— А ты чё, на неё запал?

Давлюсь табачным дымом, когда в спину мне летит прямой вопрос.

Глава 28

Глава 28

Глава 28

Илья

— Ты чё несёшь вообще? — прокашлявшись, тушу окурок об решётку форточки. — Ей восемнадцать лет, Клим. Она объект наблюдения.

— Ага, — Климов откидывается на спинку скрипучего стула и складывает руки на груди, морщась от боли в перебинтованном плече. — Объект наблюдения. Ну-ну…

— Клим, ты сейчас или переводишь тему, или я тебе во второе плечо стреляю. Для симметрии. Будет тебе новая наколка.

Паха усмехается, поднимая ладони в примирительном жесте, и, слава богу, возвращается к делу.

— Ладно-ладно. По фургону я пробью по своим каналам, без сводок. Номера перекинь мне на телефон. И вот ещё что... — понижает голос, хотя в кабинете нас двое. — Я тут слышал краем, у одного из твоих задержанных нервишки шалят. Молодой совсем, первая ходка светит. В камере не спит, дёргается. Такого дожать — дело техники.

— Кто ведёт?

— Сазонов из следственного. Но ты ж понимаешь, официально тебя там нет.

— Меня там и неофициально нет, — киваю. — Просто держи в курсе. Мимо сводок, напрямую мне.

— Само собой, — Клим протягивает руку, и я жму её, стараясь не дёрнуть раненое плечо. — Но ты это, Илюх... Аккуратнее там. С объектом наблюдения.

— Пошёл ты.

— И тебе не хворать, — довольная ухмылка провожает меня до самой двери.

В машине первым делом опускаю все стёкла. Солнце своё дело сделало — салон протопило так, что дышать нечем, несмотря на тень. Сажусь, кладу руки на руль и пару секунд просто сижу, глядя перед собой.

«А ты чё, на неё запал?»

Дурак ты, Паха. Вот что я тебе скажу. Дурак и провокатор.

Завожу двигатель и выруливаю на трассу.

Дорога пустая, солнце лупит в лобовое, и думать о работе получается ровно до первого поворота. Потому что дальше руки, лежащие на руле, начинают вспоминать. Сами. Без моего разрешения.

Как вчера в парилке под моими пальцами дрожал её живот. Мягкий, горячий, с реактивным сердцебиением, которое чувствовалось даже через кожу. Как она вцеплялась ногтями мне в плечи. Как мурашки бежали по её рёбрам ровно там, где я проводил костяшками.

Сжимаю руль до белых пальцев.

Дистанция, Романов. Дис-тан-ци-я. Она ребёнок. Ей восемнадцать. Ты при исполнении. Ты, блять, опер, который должен вести наблюдение и поддерживать легенду, а не изучать на ощупь, какая у объекта наблюдения кожа под бельём.

Охренительно мягкая. Вот какая.

Да твою же мать.

Врубаю радио на полную и остаток дороги слушаю какую-то попсовую дрянь, лишь бы не слушать себя.

К дому подъезжаю уже в сумерках. Открываю ворота с брелока, загоняю джип на участок и первым делом окидываю взглядом двор.

Пенёк от яблони сиротливо торчит у забора. Сарай заперт. Окна целые, дверь закрыта. В гостиной горит свет.

Никуда не делась. Хорошо.

То, что у меня при виде этого светящегося окна что-то отпускает в грудной клетке — это нормально. Это профессиональное. Объект на месте, операция не сорвана. Точка.

Поднимаюсь на крыльцо, открываю дверь — и практически сразу напарываюсь на неё. Стоит в проёме гостиной, руки на груди, подбородок задран. На лице — арктика. Антарктида. Вечная мерзлота.

— Нагулялся? — интересуется таким тоном, что у меня за шиворотом холодает.

Опа.

— А ты меня, я смотрю, ждала, — стягиваю кроссовки. — Скучала?

— Вот ещё, — разворачивается и уходит вглубь дома, демонстрируя мне прямую, как штык, спину.

Так. Интересное кино.

Прохожу за ней на кухню — и останавливаюсь на пороге.

На столе одна тарелка. Использованная. На ней — следы её ужина: хлебные крошки, шкурка от колбасы, огуречные хвостики. Рядом — стакан. С водой.

Перевожу взгляд на плиту. Холодная. Комфорки чистые, ни следа готовки. Чайник трогаю ладонью — ледяной.

И вот тут до меня доходит. Медленно, но доходит, и от этого понимания внутри становится погано.

Она весь день просидела здесь одна. Голодная. Потому что плита газовая, а к газовой плите она не подойдёт даже под дулом пистолета — я вчера имел счастье наблюдать, как её колотит от одной спички. Она даже чай себе согреть не смогла. Весь её ужин — то, что можно достать из холодильника и порезать: хлеб, нарезка, огурцы. Холодное. Всухомятку. Запивая водой из-под крана.

А тарелку оставила на столе демонстративно. Специально. Чтобы я увидел и понял: она прекрасно поужинала без меня, пока я «по своим личным делам» катался.

Хотела уколоть. И укололи — только не тем местом, которым целилась.

— Ты почему не поела нормально? — спрашиваю, и голос выходит жёстче, чем я планировал.

— Я поела, — она стоит у окна, ко мне спиной, и старательно разглядывает темноту за стеклом.

— Я видел, чем ты поела.

— Не понимаю, о чём ты.

— О том, что жевать бутерброды с водой из-под крана целый день — это не «поела». Это херня, а не еда.

— Какая тебе разница? — разворачивается, и глаза у неё уже не арктические, а горящие. — Ты вообще-то уезжал. По делам. Личным, — последнее слово выплёвывает так, что становится понятно: вот оно. Вот из-за чего Антарктида.

Звездец, как интересно...

Молча открываю холодильник, достаю кастрюлю с картошкой, которую сварил ещё утром, свинину, сковородку из шкафа — ту самую, которую она вчера так и не нашла. Чиркаю спичкой, поджигаю комфорку. Краем глаза замечаю, как Алёна при звуке чиркающей серы каменеет и отступает к дверному проёму, но из кухни