Рука на Стекле - Джон Гришэм

Она не знала, сколько прошла. Не считала. Не хотела. Счёт был для тех, кто сидит. Кто ждёт. Кто держит. А она шла.

Она услышала не сразу. Сначала — ветер. Обычный. В верхушках. Тихий. Потом — что-то ещё. Под ветром. Под шорохом хвои. Низкое. Ровное. Не капля. Не треск.

Шум.

Лиз остановилась, прислушалась. Шум не прекратился. Не стал тише, не стал громче. Просто был. Ровный. Далёкий. Живой.

Она сделала шаг. Шум стал чуть громче. Ещё шаг. Ещё.

Не ветер. Не вода.

Шум. Ровный. Низкий. Множественный. Как будто много чего-то двигалось одновременно. В одном направлении. С разной скоростью.

Машины.

Лиз замерла. Посмотрела вперёд. Между стволами. Там, где лес редел. Там, где свет был жёлтым. Настоящим. Тёплым.

Между стволами. Далеко. Серая лента. Ровная. Прямая. Уходящая влево и вправо, за горизонт.

Дорога.

И на ней — движение. Точки. Цветные. Быстрые. Машины. Едут.

Лиз стояла. Смотрела. Не дышала. Шум был настоящим. Громким. Не сном.

Она сделала шаг. Мох под ногой был тёплым. Сухим. Не хлюпал.

И тогда она почувствовала. На спине. Между лопаток. Тепло. Не жар, не руку. Просто тепло. Как будто кто-то стоял за ней и дышал. Тихо. Спокойно. Не держал. Дышал ей в спину.

И отпускал.

Лиз не обернулась.

Она шагнула вперёд. К дороге. К шуму. К свету, который был не серым.

И лес за её спиной выдохнул.

ГЛАВА 20. РУКА

Сандра отрывала лепестки не для красоты — пальцы сами находили основание, тянули мягко, как тянут нитку из шва, когда хотят распустить и начать заново, и лепесток отходил с тихим влажным щелчком, и она клала его в коробку и брала следующий. Ромашки. Тридцать семь штук в ведре у прилавка. Она знала, потому что считала — не дыхание, не секунды между вдохами, не паузы, которые растут, растут, растут, пока не становятся длиннее самого вдоха, — а лепестки: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

На тринадцатом пальцы замерли. Лепесток лёг на подушечку указательного — узкий, белый, с чуть загнутым кончиком, и рука вспомнила другую форму: маленькое запястье, которое не помещалось в ладонь и одновременно помещалось целиком, кости под кожей, пульс, который она считала вместо лепестков. Сандра моргнула, положила лепесток в коробку, взяла следующий.

— Вы мне букет соберёте? Из тех, жёлтых?

Женщина у прилавка — сорок, может, пятьдесят, пальто расстёгнуто, шарф болтается, пахнет сигаретами и чужим парфюмом. Смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, когда продавец слишком долго молчит.

— Из тех, что в углу, — женщина кивнула в сторону ведра с подсолнухами. — Три штуки. Для дочки. У неё сегодня… — она запнулась, махнула рукой. — Неважно. Просто три.

Сандра кивнула, пошла к ведру, срезала три подсолнуха — стебли толстые, шершавые, пахнут землёй и чем-то горьким, — обернула бумагой, перевязала.

— Триста двадцать.

Женщина достала кошелёк, расплатилась, взяла букет, задержалась у двери.

— А вы сами откуда? Не местная, да? Акцент.

Сандра посмотрела на неё. На шарф. На сигаретный запах. На то, как женщина держит букет — стеблями вверх, цветами вниз, будто несёт не цветы, а лопату.

— Издалека.

Женщина кивнула и ушла. Колокольчик на двери звякнул один раз, коротко.

Сандра вернулась к ромашкам. Тринадцать уже в коробке, из тридцати семи — двадцать четыре. Она оторвала лепесток, положила в коробку. Руки не дрожали. Раньше дрожали — первые два месяца, каждое утро: просыпалась, смотрела на потолок, и руки тряслись, будто всю ночь держала что-то тяжёлое и не отпускала. Потом перестали. Не сразу, не в один день — однажды утром она проснулась, и руки лежали спокойно. Пустые. Разжатые. Она не знала, что с этим делать.

Мэтью сидел на полу кухни, под раковиной, спиной к стене. В руках — разводной ключ, обмотанный изолентой: ручка треснула на прошлой неделе, а новый он не купил. Пальцы в масле, чёрном, густом, под ногтями, в складках кожи, в той самой складке на правой ладони, где ожог. Белая кожа не впитывала масло — оно лежало на ней плёнкой, как вода на стекле. Кран капал. Капал шесть месяцев — с того дня, как он въехал в эту квартиру. Снимал, дешёвая, третий этаж, окна во двор, кухня шесть метров. Кран капал с первого дня. Он знал, слышал каждую ночь, лёжа в кровати, в темноте: кап. Пауза. Кап. Пауза. Кап.

Первые две недели не спал, потом привык, потом перестал слышать, потом снова услышал — и не смог перестать. Сегодня решил. Капля упала ему на лоб ночью. Он лежал, смотрел в потолок, и капля — одна, холодная, точная — упала ровно между бровей. Он встал, пошёл на кухню, сел под раковину, взял ключ. Теперь сидел, смотрел на прокладку — старую, сплющенную, резина потрескалась, стала жёсткой, как кора. Знал, что надо менять, знал, как — смотрел видео, три раза, четыре, пять, не запомнил. Запомнил только: снять, поставить новую, закрутить. Не сильно, чтобы не сорвать резьбу.

Он снял прокладку, поставил новую, закрутил. Не сильно. Встал, открыл кран. Вода пошла без рывков. Закрыл. Тишина. Он стоял, слушал, ждал капли — одной, тихой, той самой, которая падала на лоб, на подушку, на тишину между вдохами. Секунда. Две. Пять. Десять. Ничего. Мэтью стоял посреди кухни, ключ в руке, масло на пальцах. Тишина — не та, в которой кто-то считает. Кухня. Шесть метров. Окно во двор. Чей-то телевизор за стеной. Голуби на подоконнике. Он положил ключ на стол, посмотрел на свои руки — на масло, на ожог, на белую кожу, которая не чувствовала ничего. Три года. Четыре. Он не помнил точно. Подошёл к раковине, открыл воду — тёплую, подставил руки. Масло начало стекать тёмными струйками в водосток. Он тёр, тёр, пока кожа не стала розовой, пока белое пятно не порозовело, пока не почувствовал. Тепло. Просто тепло. Он закрыл кран, вытер руки полотенцем. Полотенце серое, застиранное, пахло мылом и чем-то ещё — пылью, старой тканью, жильём. Сел на табурет, посмотрел на кран. Металл блестел. Не капал. Он просидел так до темноты.

Анна шила. Не рубашки, не куртки, не то грубое, брезентовое, что шила в лесу, когда пальцы двигались сами и она не помнила, что вышло. Платья. Яркие. Синее. Горчичное. Одно — красное, но не то красное. Другое. Тёплое, как закат, которого в лесу не было.