Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

на картине, мы жировали. Он умудрялся добыть для нас какие-то импортные консервы (жуткий дефицит!), мясо, кур — Паша, повторяю, был совершенно адекватен жизни и умел находить общий язык с теми, от кого зависело наше благополучие, — всегда и для всех он был свой человек».

Сергей Соловьев: «…Когда-то я читал в дневниках у Трюффо, что сюжет снимаемого фильма подсознательно влияет на происходящее в группе. На съемках «451 градуса по Фаренгейту», фантастического фильма-пророчества о будущем тоталитарной власти, предавшей огню все книги, съемочная группа Трюффо беспрерывно и жадно, взапой читала — книги были раскиданы по всем декорациям, и у каждого в руках были книги!

В абсолютной правоте написанного Трюффо я убедился на собственном опыте. У нас на «Спасателе» драматургическим пиком сюжета была сцена, где героиня топилась. Три месяца мы снимали в Вышнем Волочке; в волшебной российской Венеции. И не было в вышневолоцкой округе водного места, в котором Паша не пытался бы утопиться. Причем не понарошку — вполне всерьез. Его в то время скручивали в жгут какие-то очередный испепеляющие страсти, и при каждом их новом всплеске он непременно шел топиться.

Как только мы замечали, что Паша, обуреваемый удалью своей русской половины, рвет на груди рубаху и, весь в слезах, устремляется к очередному омуту, кидались за ним. И, слава богу, успевали, поднапрягшись, вытянуть его из воды, делали ему, уже слегка посиневшему, искусственное дыхание, давили на живот, исторгая из Пашиной глотки фонтан. И вновь возвращали к активной творческой жизни…

Был такой момент, когда я его уже практически выгнал с картины.

— Хватит. Надоело. Отваливай отсюда!

Тогда-то он и разнес в щепу гостиницу. Финал этой душераздирающей истории стоит того, чтобы его рассказать.

Мы сидели у меня в номере — Таня Друбич, Катя Васильева, Толя Малашкин, фокусник, игравший фокусника. Паша буйствует, снимать нельзя, оставалось только смотреть телевизор, что все и делали. Было часов пять вечера, с экрана пел Демис Руссос в каком-то цветастом халате. Наверху Паша крушил гостиницу. Скоро от него пришел посыльный, сказал, что от четвертого этажа уже ничего не осталось, а Паша просит немедленной беседы со мной.

— Беседы быть не может, — сказал я. — А вызвать милицию и упечь его на пятнадцать суток могу. Или пусть немедленно ложится спать, а завтра к чертям собачьим укатывает в Москву…

Демис Руссос раскланялся и ушел, потом вернулся и запел опять. Опять, деликатно постучавшись, пришел посыльный и грустно сообщил, что Паша просил передать, что сейчас он или повесится, или выбросится из окна. И Таня, и Катя хором сказали, чтобы я все же пошел: видишь, как человек мается…

Я поднялся наверх, увидел там разрушения, какие до того видел только по телевизору в передаче о землетрясении в Японии. Бледные горничные, трясясь, сгребали в совки землю, перемешанную со стеклом. В номере тоже было как после землетрясения (за исключением уже описанного уголка с инструментами для приготовления пищи). На панцирной сетке кровати, покачиваясь, стоял пьяный Паша.

— Я совсем распоясался! — встретил он меня самокритикой. — Ты прав: я распоесался…

— Ты действительно распоясался, — мрачно подтвердил я. Поэтому сейчас ложись спать, а завтра выкатывайся отсюда на хрен…

— Ах, как я распоесался! — повторил Паша и, посмотрев на меня добрыми детскими глазами, неожиданно добавил: — Сережа, у меня к тебе просьба…

— Какая?

— Врежь мне!

— В каком смысле?

— В прямом. Врежь мне сейчас. По уху! Может быть, это приведет меня в чувство. Ты же видишь, как я распоясался!..

Я подумал: «А может, и правда? Уж больно он и впрямь «распоесался»…

Снял ботинки, залез на кровать, собрал все силенки (я ж — фуфло рядом с Пашиными ста килограммами), развернулся и с размаху влепил ему в ухо. Кажется, получилось.

Паша пошатнулся, но устоял. Оправившись, сфокусировался на мне:

— Спасибо… Ну, ты врезал!

— Пожалуйста.

— А теперь… давай я тебе!

Согласитесь, ход был вероломен. Для столь буйнопьяного русского все-таки вполне жидомасонский ход.

— Вот это уж тебе хренушки, Павлик! Мы так не договаривались…»

Юрий Любшин: «Павел Тимофеевич всегда был трогательно справедлив. Конечно, иногда от усталости или в силу каких-то личных причин он срывался, шумел. Но если при этом кто-то ощущал себя обиженным, то факт этот действовал на него угнетающе — ему становилось физически плохо от того, что кто-то оставался с обидой. И он добивался того, чтобы конфликт был исчерпан».

Татьяна Друбич: «…Паша — если он страдал, если у него случались сильнейшие душевные переживания, то они — как у детей — переходили у него в физические! У него был своего рода непрекращающийся психосоматический период. Поэтому хочет Лебешев ехать на площадку — едет, не хочет — придумает миллионы убедительнейших причин, из-за которых съемка в этот день отменяется».

Сергей Соловьев: «Иногда Паша бывал потрясающе нежен. Вот мы снимаем с ним, трезвым. У нас — «медовый месяц». Камера наготове, группа уже уехала, вокруг — красота: девственный лес, гладь воды…

Паша ставит меня к камере, говорит:

— Вот как увидишь, что солнце дошло до этой точки, нажми кнопочку сам. А я рядышком постою, послежу за фокусом и экспозицией.

Я внимательно смотрю в дырочку. Паша сзади облокотился на меня. После прежних диких кошмаров — такая гармония, такая нежная, проникновенная дружба! Закат. Птичий щебет. Тишина… Благословенная райская тишина. Стоим минуту, две, пять… Слышу нежный-нежный — прямо в ухо — Пашин шепот:

— Седьмой день не пью…»

«ИЗБРАННЫЕ»

Андрей Широков: «Альфонсо Лопес Михельсон, президент Колумбии, написал роман «Избранные», который был напечатан в советском журнале «Иностранная литература». А вскоре Лебешев вместе с режиссером Жалакявичюсом попали в Колумбию в киноэкспедицию. И, конечно же, познакомились с президентом страны, который предложил им по своему роману снять кино. Лебешев за эту идею ухватился и уже в Москве кинулся с ней к Соловьеву. Ему хотелось снова вернуться в Колумбию — там фрукты, там вкусно; интересно…»

Эдуард Гимпель: «Съемки фильма «Наследница по прямой» с режиссером Сергеем Соловьевым подходили к концу, снимали в декорации «Мосфильма». Как-то Паша принес на съемку журнал «Иностранная литература». «Пока мы будем ставить свет, садись и читай», — сказал Лебешев Сереже. Соловьев, ничего не понимая, взял журнал и уединился в одной из комнат декораций. Через какое-то время, выйдя оттуда, он произнес растерянно: «Паша, я про эту жизнь ничего не знаю…» На что Лебешев ответил: «А зачем тебе знать? Пиши сценарий, и поедем в Колумбию снимать кино!»

Татьяна Друбич: «Картина «Избранные» была целиком Пашина очередная авантюра: