Шпора на сердце - Лисавета Челищева

Лицо Даниила всплывало в моём сознании снова и снова. Его взгляд на меня, будто я сошла с ума, и женщина, пытавшаяся убить меня на его глазах, и его поддержка. А если всё это было у меня в голове, значит, он имел полное право считать меня сумасшедшей.

Я схватилась за лицо в отчаянии, пока не упала на пол в позе эмбриона, пытаясь найти хоть немного спокойствия.

Я слишком сильно любила свою маму. Я была рядом с ней, когда все остальные отвернулись. Я сомневаюсь в себе так же, как когда-то это делала моя мама. Мне было суждено повторить её путь с самого начала.

Я осмотрела свою шею в поисках следов от ногтей или пальцев, но ничего не нашла. Может, она сжала недостаточно сильно? Но я всё ещё слышала, как задыхаюсь, когда её руки пытались сжать моё горло. Я чувствую себя истощённой. Мне нужно было смыть этот день с моего тела и души.

Я встала под душ. Вода стекала по моему телу, и я положила руки по обе стороны от лица, прижимаясь лбом к плитке. Я тёрла мыльной мочалкой всё тело, пока тёплая вода не стала ледяной.

Мне нужно отвлечение от этого мира. Мира, в котором люди каждый день ставят под сомнение мою ценность.

Я натянула джинсовые шорты и топ, даже не удосужившись расчесать спутанные волосы перед тем, как выйти из своей комнаты. Я ненавидела эти волосы. Ненавидела их цвет.

Я подошла к двери Стефании. Постучала и повернула ручку, когда та не ответила. Я увидела, что она разговаривает по телефону, и на секунду запаниковала. Я вырвала телефон у неё из рук и сбросила звонок.

— Какого чёрта? Что ты делаешь? Отдай мой телефон!

Она вырвала телефон из моих рук и оттолкнула меня.

— С кем ты разговаривала? О чём вы говорили?

— Если ты думаешь, что я тебя сдала, то ты ошибаешься. Это не то, о чём я говорила, но я скажу папе, если придётся!

Я знала, что она просто ждала момента, чтобы использовать это против меня, когда захочет что-то от меня получить.

— Ты не скажешь ему ни слова. Если ты расскажешь кому-нибудь об этом, я покажу папе видео, как ты напиваешься в хлам, как законченная алкоголичка. Родители думают, что ты до сих пор и капли во рту не держала. Представь, что будет с ними?

Я открыла телефон и показала ей видео с прошлого года. Я записала его просто так, но теперь была рада, что оно у меня есть. Я была на вечеринке и появилась как раз вовремя, чтобы увидеть, как она это делает со старшекурсницами. Она этого даже не помнит, но это была я, кто отвёз её домой в тот день.

— Ты сучка. Я убью тебя. Убирайся. Вон из моей комнаты! Сейчас же!

Она вытолкала меня из комнаты и захлопнула за мной дверь. Теперь я знала, что она не скажет ни слова.

Мой телефон завибрировал. Антон прислал мне сообщение, чтобы я пришла сегодня вечером.

Нет. Такой меня больше никто не увидит.

Я смотрела на дверь, которую только что захлопнула Стефания, и чувствовала усталость. Такую глубокую, что казалось, будто я стою на дне океана, и вода давит на грудную клетку, выжимая последний воздух.

Я больше не хотела быть той, кто борется с собственным отражением. Я не хотела просыпаться с мыслью, что сегодня я снова могу стать ею. Я сама себе это внушила. Я знаю. И я не хотела, чтобы Даниил смотрел на меня как на ходячую катастрофу, чтобы отец видел во мне лишь копию той женщины, от которой он сбежал, чтобы Стефания дрожала при звуке моих шагов.

Это не жизнь. Это медленное утопление.

Я спустилась по лестнице. Мои ноги двигались сами, будто знали мой план лучше, чем мой разум. Отец сидел в гостиной, в кресле у камина, с бокалом в руке. Он смотрел в пустоту — на догорающие угли, на фотографии на каминной полке, где мы когда-то были настоящей семьёй. Я стояла в дверном проёме, и тень от лампы падала на моё лицо, скрывая разводы туши, которые текли по щекам.

— Пап…

Он тут же поднял голову. Удивился.

— Саша? Я думал, ты уже в постели.

— Я не могу спать. Я не могу дышать. Я не могу быть здесь больше.

Мой голос был тихим, говорить было больно, слова горчили. Отец поставил бокал на стол и повернулся ко мне. Я сделала шаг вперёд, и свет упал на моё лицо — опухшее, заплаканное, с размазанной тушью. Он нахмурился.

— Саш, как ты себя чувствуешь сейчас?

— …Я помню, что ты говорил. Несколько месяцев назад. Ты сказал, что мы можем уехать. Что есть клиника где-то далеко — частная, тихая, где я смогу отдохнуть. Помнишь?

Я не ждала его ответа. Я смотрела на него, на его руки, которые сжались в кулаки, на его губы, которые дрогнули. Он боялся. Не меня. За меня.

— Я хочу туда, пап. Я больше не хочу быть той, кто боится собственной тени. Я не хочу просыпаться с мыслью, что я могу причинить боль кому-то, кого люблю. Я хочу стать лучше. И я хочу, чтобы ты мне помог.

Тишина затянулась на несколько ударов сердца. Потом он встал. Я ждала, что он снова начнёт говорить о таблетках, о дисциплине, о том, что я должна взять себя в руки сама. Но вместо этого он подошёл ко мне и обнял.

Он обнял меня так, как не обнимал с детства — когда я была ещё маленькой, когда его руки были для меня единственной крепостью. Я почувствовала его дыхание на своей макушке, его подбородок, уткнувшийся в мои спутанные волосы. И я заплакала. Слёзы текли по моим щекам, пропитывали его футболку, и я не пыталась их остановить.

— Сашуля, я так рад. Конечно, я помогу тебе. Всё будет хорошо. Я буду рядом. Мы поедем туда. Вместе. Не переживай.

Мне так не хватало этих слов… Почему я не слышала их раньше? Может, всё было бы по-другому.

Но лучше сейчас, чем никогда. Верно?

— Я куплю билеты завтра утром, — прошептал папа. — Я всё улажу с универом. Ты ни о чём не беспокойся. Ты просто собери вещи. Я позвоню врачам. Мы сделаем это правильно.