Хозяин тайги. Повести и рассказы - Борис Андреевич Можаев

– Чубатова избили. Говорят, не встает.

– Какого Чубатова?

– Того самого… Нашего лесного короля.

– Ну и… бог с ним. Отлежится. Сам хорош.

– Я слыхал, ты его недолюбливаешь?

– А мне что с ним, детей крестить?

– Вроде бы на подозрении он у тебя, – не то спрашивал, не то утверждал Савельев.

– Слухи об этом несколько преувеличены, как говаривал один мой знакомый журналист. Просто знаю, что он сам не одну потасовку учинял. Девок с ума сводит. Все с гитарой… Менестрель! Ни кола ни двора. По-вашему, романтик, а по-моему, бродяга.

– Ты ему вроде бы завидуешь. Сам ходил в писателях, – хохотнул Савельев.

– Да пошел ты со своими шутками!

Коньков и в самом деле работал когда-то в Приморском отделении Союза писателей шофером и в газетах печатался. Даже песню сочинили на его стихи: «Горят костры над черною водой».

В то далекое время он поступил на юридический факультет и уволился из милиции. Кем он только не работал за эти долгие годы! И газетным репортером, и рабочим в геологических партиях, и даже городским мусорщиком-шофером на ассенизаторской машине. Повеселился, помыкался и вернулся-таки на круги своя, в милицию. Во искупление первородного греха – непослушания – был отправлен в глухой таежный угол участковым уполномоченным, в самый захолустный район. Отстал от своих сверстников по училищу и в должности, и в звании, к сорока годам все еще ходил в капитанах. Наконец-то перебросили его в большой районный центр следователем. К репутации въедливого милиционера прилепилось еще прозвище «чудик». На это, собственно, и намекнул Савельев этим насмешливым выражением – «ходил в писателях».

– А что? У Чубатова есть песенки – будь здоров! Сами на язык просятся, – продолжал подзадоривать его Савельев.

– Паруса да шхуны, духи да боги… Новая мода на старый манер, – покривился Коньков. – Дело не в песнях. Гастролер он – прописан в Приморске, живет здесь. Не живет, гуляет.

– Это ты брось! Он еще молодой – пусть погуляет. А парень деловой, авторитетный.

Коньков хмыкнул:

– Артист-гитарист… Поди, из-за бабы подрались-то?

– Не думаю. По-видимому, коллективка. Избиение мастера.

– Мастера-ломастера, – опять усмехнулся Коньков.

– Это ты напрасно, Леонид Семеныч. Что бы там ни было, а для нас он золотой человек.

– Что, дорого обходится?

– Ты привык в тайгах-то жить и лес вроде не ценишь. А мы – степняки, каждому бревнышку рады. Старожилы говорят, что у нас до Чубатова в райцентре щепки свежей, бывало, не увидишь. Не только что киоск дощатый сбить – кадки не найдешь. Бабы огурцы в кастрюлях солили. Вроде бы и тайга недалеко – полторы сотни километров, а поди выкуси. Сплав только до железной дороги, а тому, кто живет ниже, вроде нас, грешных, ни чурки, ни кола. Добывайте сами как знаете. И Чубатов наладил эту добычу. По тысяче, а то и по две тысячи кубиков леса пригонял ежегодно. Да вот хоть наша контора, вся отделка: полы, потолки, обшивка стен – все из того леса. Дом культуры какой отгрохали. А сколько дворов для колхозов и совхозов построено из его леса? А ты говоришь – артист.

– Ну ладно, золотой он и серебряный. Но зачем туда следователя гнать? Что я ему, примочки ставить буду? Я ж не доктор и не сестра милосердия. А допросить и его, и виновников я и здесь могу.

– Так беда не только в этом. Лес пропал – вот беда.

– Как пропал?

– Так… Недели три ждем этот лес. И вот известие – лес пропал, лесорубы разбежались, бригадир избит. Что там? Хищение, спекуляция? Расследуй! Сумма потрачена порядочная, больше десяти тысяч рублей И постарайся, чтобы лес доставили в район. Любым способом!

– Это другой коленкор, – сказал Коньков. – А как же с лошадью? Не бросать же ее на переправе!

– Лошадь твою паромщик пригонит. Давай, Леонид Семеныч, двигайся!

– Эх-хе-хе! – Коньков взял с дивана мокрый плащ и, морщась, стал натягивать его.

2

Зимовье на берегу реки Шуги состояло из длинной и приземистой, на два сруба избы да широкого, обнесенного бревенчатым заплотом подворья, сплошь заваленного штабелями гнутых дубовых полозьев да пиленым брусом для наклесток саней. Лесник Фома Голованов, строгий и сухой, как апостол, старик, но еще по-молодому хваткий, тесал на бревенчатом лежаке полозья под сани. Поначалу шкурье снимал настругом, потом пускал в ход рубанок и наконец долото – выдалбливал узкие и глубокие гнезда под копылы.

Погода стояла солнечная и тихая – прохладный ветерок, прилетавший с рыжих сопок, трепал на нем бесцветные, как свалявшаяся кудель, волосы, сдувал с лежака стружки и гонял их по двору на потеху серому котенку да черному с белой грудкой медвежонку.

Первым за летящей стружкой бросался котенок; поймав ее и прижав лапкой к земле, он торопился разглядеть – что это за летучее чудо; но сзади на него тотчас наваливался медвежонок, хватал за холку и сердито урчал. Котенок вырывался и, фыркая, отбегал, распушив и подняв кверху хвост. Медвежонок обнюхивал сдавленную стружку и, не находя в ней ничего интересного, снова бросался за котенком. Так они и метались по двору, забавляя работавшего лесника.

«Да, сказано: глупость, она с детства проявляется, – думал старик. – Вот тебе кошка, а вот тебе медведь. Та с понятием живет, к человеку ластится, услужает. И не даром – глядь, и перепадает ей со стола хозяйского. А этот дуром по тайге пехтярит. Что ни попадет ему, все переломает да перекорежит. Медведь, он и есть медведь…»

И, не выдерживая напора мыслей, начинал вслух распекать медвежонка:

– Ну что ты за котенком носишься, дурачок? Ты сам попробуй поймать стружку-то. Ведь на этом баловстве и ловкость развивается: ноне стружку поймал, а завтра, глядишь, и мышку сцапал. Не то еще какую живность добудешь. А ты только и знаешь, как другим мешать. Вот уж воистину медведь.

Из дома вышла приглядно одетая женщина лет тридцати, в хромовых сапожках, в коричневой кожаной курточке, в цветастом с черными кистями платке. Старик немедленно перекинулся на нее:

– Что, Дарьюшка, томится душа-то?

Она поглядела на широкий, пропадающий в синем предгорье речной плес и сказала:

– Нет, не видать оказии.

– У нас оказия, как безобразия… От нашего хотения не зависит. На все – воля Божья, – ответил старик.

– Ты отдал мою записку геологам?

– И записку, и все, что наказано, передал. Пришлите, говорю, доктора какого ни на есть. Человек, говорю, пострадал за общественное дело. На ответственном посту, можно сказать.

– А они что?

– Да я ж тебе передавал! В точности исполним, говорят. И доктора, и следователя пришлем.

– А