Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

больше сочувствия и юмора» и перенесли действие романа из 1931 в 1933 год, чтобы еще раз подчеркнуть отважный протест против национал-социалистической партии. Форман в «Победителях» без конца настаивает на том, что победителей война перемалывает не менее безжалостно, чем побежденных – эту мысль едва ли можно назвать радикальной. (Поначалу кажется, что Форману присущ некий налет стиля, но это впечатление обманчиво – оно порождено обширными заимствованиями приемов у Эйзенштейна.) «Доктор Стрейнджлав» Кубрика, которому действительно присущ некий стиль, едва ли можно назвать отчаянно оригинальным; редкий случай раздувания из мухи слона. Джон Саймон заявил журналу «Нью лидер», что в «Докторе Стрейнджлаве» «достойной восхищения» оказалась «совершенная непочтительность ко всему, что истеблишмент принимает всерьез: ядерной войне, правительству, армии, международным отношениям, героизму, сексу и всему прочему». Не могу сказать, кто, по мнению Джона Саймона, составляет современный истеблишмент, но, если пробежаться в случайном порядке по списку, предшествующему «всему прочему», примеров непочтительности долго искать не придется. Нам всегда было свойственно шутить над сексом; журнал «Вэрайети» назвал «Один, два, три» Билли Уайлдера блистательной пародией на международные отношения; армия как тема для шуток воплотилась в образе сержанта Билко в «Шоу Фила Сильверса», а если исходить из того, что истеблишмент с неизменным почтением относится к «правительству», то, должна сказать, я наблюдала порой в прайм-тайм по телевизору весьма подрывные материалы. «И всё прочее». «Доктор Стрейнджлав» вышел незатейливой шуточкой о том, что между ядерной войной и всеми прочими войнами есть разница. К тому моменту, как Джордж Скотт сказал: «Думаю, прогуляюсь до командного пункта», Стерлинг Хэйден произнес: «Похоже, мы ввязались в настоящую войну», а бомбардировщики отправились в сторону советских целей под звуки песни «Когда Джонни вернется домой», Кубрик уже исчерпал весь свой арсенал шуток на тему и мог бы начинать отсчитывать минуты до того момента, как зрителю всё это начнет приедаться.

В итоге мы имеем несколько самобытных голосов, но гораздо больше посредственных. В Европе дела едва ли обстоят иначе. У итальянцев есть Антониони, создающий красивые, умные, замысловато и изящно выстроенные картины, которые воздействуют исключительно своей структурой; Висконти же, с другой стороны, чувствует форму хуже, чем кто-либо из современников. С тем же успехом, что его «Леопарда», можно посмотреть нарезку случайных стоп-кадров. Федерико Феллини и Ингмар Бергман поражают визуальным вкусом и удивительно плоским восприятием человеческого опыта; Ален Рене в фильмах «В прошлом году в Мариенбаде» и «Мюриэль, или Время возвращения» демонстрирует такой нарочитый стиль, что неизбежно возникает вопрос – уж не дымовая ли это завеса, уж не скрывает ли она пустоту. Что же до оригинальности, которую гораздо чаще приписывают европейскому кино, чем американскому, после «Боккаччо-70» язык больше не повернется машинально добавить определение «голливудская» к понятию «формула».

Что ж. Можно сказать, что, пусть и с некоторой помощью из-за рубежа, мы в Голливуде теперь совсем повзрослели и готовы строить собственный мир. Чудовище ослабило свою хватку; Гарри Кон больше не устраивает в «Коламбии» концлагерных, как тогда говорили, порядков. Успех в прокате всё меньше зависит от одобрения Американской ассоциации кинокомпаний. Никакого больше отбоя в десять, никаких «Ну пап!», теперь можно всё. Некоторым такая вседозволенность не слишком по душе; некоторым непременно хочется найти «причины», по которым наши фильмы получаются хуже, чем – мы свято верим – они могли бы быть. Недавно один продюсер жаловался мне на то, как сложно работать в Системе (хотя этого слова он не произнес). Он сказал, что мечтает экранизировать один рассказ Чарльза Джексона. «Просто потрясающая вещь, – уточнил он. – Но боюсь браться. Там про мастурбацию».

1964

О морали

Я пишу эти строки в Долине Смерти, в номере мотеля и трейлерного парка «Энтерпрайз». За окном июль. На улице очень жарко, температура 119 градусов по Фаренгейту. Кондиционер включить не получается, но в номере есть небольшой холодильник – я могу взять лед, завернуть его в полотенце и приложить к пояснице. Холодные кубики на спине помогают мне размышлять, по просьбе журнала «Американ сколар», об абстрактном понятии морали; понятию этому я с каждым днем доверяю всё меньше, и потому мой разум упорно склоняется к конкретике.

Вот и конкретика. Вчера в полночь на пути из Лас-Вегаса в Долину Смерти машина выехала на обочину и перевернулась. Водитель, молодой и, по всей видимости, пьяный, умер на месте. Его девушку нашли живой, но с внутренним кровотечением и в сильнейшем шоковом состоянии. Сегодня днем я разговаривала с медсестрой, которая доставила ее к ближайшему врачу, в 185 милях отсюда через долину и три горные гряды по смертельно опасной дороге. Медсестра сказала, что ее муж, шахтер на добыче слюды, остался с телом погибшего паренька на шоссе ждать, пока из Бишопа, что за горами, доберется следователь, то есть до рассвета. «Нельзя просто так бросить мертвое тело на дороге, – объяснила медсестра. – Это аморально».

Тогда это слово не вызвало у меня недоверия, потому что под ним скрывалось нечто очень определенное. Медсестра имела в виду, что к оставленному в пустыне телу уже через несколько минут стянутся койоты, чтобы объесть плоть. Забота о том, разорвут тело койоты или нет, кажется простой сентиментальностью, но в ней, разумеется, кроется нечто гораздо большее: мы обещаем друг другу, что будем заботиться о погибших и постараемся не оставлять их на съедение койотам. Если нас учили выполнять обещания, – говоря попросту, если нас достаточно хорошо воспитали, – то мы останемся охранять тело или будем мучиться кошмарами.

Я, разумеется, говорю о правилах поведения в обществе, которые иногда, как правило уничижительно, называют «караванной моралью». Это название вполне отражает суть. К счастью или нет, мы суть то, чему научились в детстве: мое было полно скорбных поучений о том, какие горести ждут не сдержавших общественную клятву верности. Вспомним партию Доннера-Рида, которая голодала в заснеженных хребтах Сьерра-Невады, утратив все бренные атрибуты цивилизации, кроме последнего табу – на поедание себе подобных. Вспомним джейхокеров, которые рассорились недалеко от места, где я пишу эти строки, и разошлись в разные стороны. Некоторые погибли в горах Фьюнерал, некоторые – близ Бэдуотера, а большинство остальных – на Панаминтском хребте. Женщина, оставшаяся в живых, дала название этой долине. Кто-то может сказать, что джейхокеров сгубило пустынное солнце, а группу Доннера-Рида – снежные горы, словом, обстоятельства, им неподвластные; меня же учили, что эти люди пренебрегли обязательствами, нарушили принципы какой-то фундаментальной верности, иначе не оказались бы, беспомощные, в холодных горах и жаркой пустыне, не поддались бы злости, не предали бы друг друга, не потерпели бы трагическую неудачу. Короче говоря, такие истории нам рассказывали в назидание, и предлагалась в них одна и та же мораль, в которой