Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Западный образ жизни, особенно западные газеты, журналы и телевидение, вызывали у писателя чувства, близкие к отвращению, и он не находил нужным их скрывать. Солженицын не раз говорил, что принятый в Америке лозунг: «Все имеют право все знать» – это «ложный лозунг ложного века». Много выше права людей не знать и не забивать своей божественной души сплетнями, суесловием и праздной чепухой. Люди истинного труда и содержательной жизни совсем не нуждаются в том избыточном и отягощающем потоке информации, который им навязывают западные газеты и телевидение. Особенно возмущали Солженицына потоки неточной или просто лживой информации о нем самом, о его взглядах и его личной жизни. «Когда я был в Советском Союзе, – говорил Солженицын в одном из интервью, – я представлял так: на Западе свободная пресса, там не солжешь, там всегда опровергнут, а в Советском Союзе, ну, действительно, настолько пролгались, что сверху командуют, то и печатают. Я приезжаю и с удивлением вижу, что в вашей прессе, свободной, можно солгать так же умело, так же хватко, как и в советской»[117].

Особо резкая критика в адрес Запада прозвучала в знаменитой солженицынской речи в Гарварде на ассамблее выпускников университета. Писатель обвинил Запад в падении мужества. «Этот упадок мужества сказывается больше всего в прослойках правящей и интеллектуально-ведущей, отчего и создается впечатление, что мужество потеряло целиком все общество». Этот упадок мужества, доходящий до полной потери «мужского начала», Солженицын считал признаком конца Запада, не способного противостоять угрозе могущественных тоталитарных сил. Государство всеобщего благосостояния, которое создано на Западе, обеспечивает молодежи владение вещами, деньгами, досугом, дает ей неограниченную свободу наслаждений, но не силу и мужество. «Даже биология знает, – говорил Солженицын, – что привычка к высокоблагополучной жизни не является преимуществом для живого существа. Сегодня в жизни западного общества благополучие стало приоткрывать свою губящую маску»[118]. По мнению Солженицына, на Западе слишком увлеклись защитой прав личности и мало думают о защите самого общества от «иных личностей», забывая об обязанностях людей перед обществом. Молодежь не защищена от порнографии и всякой иной бесовщины, все это ведет и к разгулу преступности. Но особенно резкие выражения достались опять-таки западной прессе, которая пользуется своей «безудержной свободой» отнюдь не в интересах читателей. Эта пресса помешана на сенсациях, она поверхностна и поспешна, и ярче всего отражает не достижения, а психические болезни XX века.

В отличие от советских западников и будущих либерал-демократов времен Ельцина, Солженицын прямо заявлял, что он не хотел бы рекомендовать нынешний Запад в качестве образца для преобразования российского общества. «Для того богатого душевного развития, которое уже выстрадано нашею страною в этом веке, – западная система в ее нынешнем духовно-истощенном виде не представляется заманчивой»[119]. Солженицын уверял своих слушателей, что жизнь в СССР и даже в Восточной Европе с ее гнетом выработала в народе характеры «более сильные, более глубокие и интересные, чем благополучная и регламентированная жизнь Запада». Что вообще может предложить России «западное массовое существование с его отвратным напором реклам, одурением телевидения и непереносимой музыкой!»[120]

Университетская аудитория аплодировала этим словам Солженицына, но почти никто из влиятельных западных интеллектуалов не торопился принимать советы писателя, который не только выступал против «детанта», но и предупреждал, что под видом «мирного сосуществования» Советский Союз фактически уже ведет против Запада третью мировую войну, и ведет все более успешно. «Еще два-три таких славных десятилетия мирного сосуществования и понятия «Запад» не останется на Земле»[121].

Солженицыну возражали многие либеральные интеллектуалы, заявляя, что он просто не знает западных стран и западного образа жизни, что он не знает ни одного языка, кроме русского, что он исходит из примитивных славянофильских концепций и слишком превозносит духовную мощь и превосходство России. Но диалога не получилось, и Солженицына слушали все меньше и меньше. Это яростное осуждение Солженицыным как коммунизма на Востоке, так и всего современного либерализма и демократии на Западе заводило и самого писателя в идеологический тупик, и после 1980 года его публичные выступления в различных аудиториях сошли на нет. К тому же и западная печать, по поводу которой писатель высказывался очень неприязненно и даже грубо, стала отвечать ему тем же, осуждая не только взгляды, но и стиль жизни Солженицына. Американские папарацци даже летали с видеокамерой и фотоаппаратами на вертолете над имением Солженицына в Вермонте, чтобы получить необычные снимки. Дело доходило до призывов убрать писателя из Америки. В 1980–1982 годах выступления, интервью и письма Солженицына были крайне редкими, а с 1983 года они практически прекратились.

В первые годы своего пребывания на Западе Солженицын часто вступал в полемику с российскими эмигрантами разных направлений и поколений. Эта полемика принимала нередко довольно острый характер. Солженицын держался обособленно, не принимая участия в разного рода эмигрантских мероприятиях и встречах. Исключения бывали, но крайне редко. С 1976 года он вообще перестал читать русские эмигрантские журналы и лишь иногда публиковал отрывки из своих «узлов» в религиозно-общественном журнале «Вестник РСХД», который постепенно попал и под финансовый контроль Солженицына.

Только в 1982 году он решил ответить сразу всем своим критикам из других эмигрантских и диссидентских движений большой и крайне грубой, даже оскорбительной статьей «Наши плюралисты». «Шесть лет не читал я ни сборников их, ни памфлетов, ни журналов, хотя редкая там статья не заострялась также и против меня. Я работал в отдалении, не обязанный нигде, ни с кем из них встречаться, знакомиться, разговаривать. Занятый «узлами», я в эти годы продремал все их нападки и всю их полемику. Они мечтали, чтоб я с ними суетился, повысил бы им цену, а без этого хиреют на глазах, захлебнулись в собственном яде»[122]. Но теперь Солженицын решил ответить всем сразу, помянув двумя-тремя фразами совсем разных людей, и находящихся в эмиграции, и живущих в Союзе. При этом взгляды, высказывания, статьи и очерки этих авторов были крайне упрощены и искажены.

Чтобы подчеркнуть свое неуважение, даже презрение к оппонентам, Солженицын в своей статье не упоминает даже инициалов, а только фамилии – Галич, Синявский, Пинский, Шрагин, Янов, Амальрик, Чалидзе, Лерт, Левитин-Краснов, Михайлов, Плющ, Соловьев, Клепикова, Померанц, «некто Любарский». Цитаты даются без ссылки на источник, часто без указания автора. Многие из оппонентов Солженицына были, конечно, не совсем правы в своих упреках и в своей критике и в адрес советского режима, и в адрес Солженицына, и при разборе событий как давней, так и недавней российской истории. Однако многие тезисы и критические замечания российских диссидентов-демократов были совершенно справедливы, в том числе и в адрес самых примитивных версий русского национализма, к которым многие из эмигрантских авторов относили и идеологические концепции самого Солженицына.

Статья Солженицына попала и в СССР в струю «самиздата», и она произвела на большинство из нас очень неприятное впечатление. Солженицын издевался над самим понятием плюрализма, которое представлялось нам важнейшим демократическим требованием. Мы как раз и выступали за демократическое и плюрастическое общество. Мы с уважением относились ко многим из тех, которых Солженицын называл «хороводом оживленных гномов, кружащихся над телом полумертвой России, нащебечивая свое». Писатель явно впал в грех гордыни, и это отталкивало от него и диссидентов в эмиграции, и тех, кто жил и работал в СССР. Уже тогда начала быстро расти трещина между Солженицыным и независимым общественным мнением в СССР, которое только начало нарождаться. А. Солженицын, можно сказать, требовал такого же полного признания и идеологического подчинения своим взглядам и концепциям, как и КПСС.

Начало «перестройки» в СССР Солженицын публично никак не комментировал. Мы видим по его литературному дневнику, публикация которого началась только в 1999 году, что писатель внимательно следил за событиями в стране и за судьбой советских политзаключенных. О Горбачеве он писал в своих заметках с явной неприязнью, но к начавшемуся в конце 1986 года освобождению диссидентов из тюрем, лагерей и ссылки Солженицын отнесся как к важному событию, которое и ему давало надежду на возвращение. Однако в печати или в своих публичных выступлениях писатель ничего не говорил о положении дел в СССР с 1980 до 1988 года.

Свое многолетнее молчание Солженицын нарушал только тогда, когда нужно было комментировать начавшие выходить первые «узлы» «Красного колеса». Русские издания этих первых «узлов» выходили в свет практически незамеченными. Но и на английское, немецкое и французское издания «Августа Четырнадцатого» рецензии были редкими и очень сдержанными, хотя это был несомненно лучший том всей эпопеи. И рецензентов, и читателей просто отпугивал большой объем романа с размытым сюжетом и множеством действующих лиц. «Это, конечно, не развлекательное чтиво для летнего отдыха, – писал Пол Грей в журнале