Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Очень мешал восприятию предложений писателя и нарочито усложненный и архаичный язык брошюры. «Распропащий отток бюджета», «неотложная закладка долгорастущего», «заманчивая исчужа», «чернонародье и верховластье», «заманные лозунги и захлебчивые ораторы», «круговое наверстывание», «вынекнет из обморока самобытность окружного края», «избранцы» и т. п.

На рассмотрении Верховного Совета СССР находилось осенью 1990 года много разных проектов экономической и конституционной реформы, включая и программу «500 дней» Григория Явлинского. Но проект Солженицына никто не собирался принимать к обсуждению. Выступая на одном из пленарных заседаний, Горбачев заявил, что предложения «великого писателя неприемлемы», что «он весь в прошлом», что он «не должен ходить по этой земле с ножницами и плугом и не должен пытаться разделить ее и размежевать». Еще более резко высказались по поводу предложений Солженицына народные депутаты СССР от Украины и Казахстана. Печать обсуждала брошюру Солженицына очень вяло и лишь одну-две недели. Солженицын сетовал позднее, что его голос не был услышан, и что его брошюра была прочитана неверно. Это не так. Брошюра Солженицына была прочитана внимательно, но ее никто не поддержал. Да и к кому, к каким слоям населения, к каким общественным течениям обращался писатель? Интеллигенция оставалась для него презираемой «образованщиной». Профессиональные политики «подменяют голос народа». Политические партии только «морочат провинцию и деревню», а их борьба «гораздо худшая беда для народа, чем война, голод, мор или любой другой гнев Бога». Нет надежды на тех коммунистов, которые пытаются провести «пустую перестройку». Но и новые российские демократы – это «на три четверти недавние угодники брежневщины», так что незачем слушать их «грязные уста». Из кого же тогда можно составить «сочетанную систему управления» Россией?

Солженицын с непонятной и ненужной мелочностью рисовал свои представления о формах и институтах будущего управления Российского Союза, вникая в разного рода подробности голосования, устройства и численности Государственной Думы, местных органов власти и т. п. Но не было никакого смысла разбирать и обсуждать эти предложения, раз не подходила сама идея или предложение писателя отказаться не только от Советского Союза и от коммунистической идеологии, но и от Российской Федерации как многонационального государства.

Солженицын признавал, что он в одиночку все же не в состоянии разработать основы устройства всех институтов Российского Союза: «Я не имел возможности говорить в этой сжатой работе об армии, милиции, судебной системе, законодательстве, о профсоюзах и экономике». Поэтому он предлагает собрать на совет по этому поводу – нет, не самых мудрых или авторитетных, а «самые здравые практические умы, самые энергичные люди должны сойтись». Но не называет ни одного имени. Да и кто их соберет, если даже церковной иерархии писатель выражает явное недоверие? Только одно имя и названо на первой странице брошюры – это сам Солженицын.

Обсуждения солженицынского манифеста в СССР и в России фактически не было. В печати появилось несколько откликов с комплиментами, авторы которых сравнивали Солженицына с Конфуцием – и у того и у другого приоритет отдавался моральным ценностям, хотя и очень разным. Но были и очень резкие отрицательные отзывы. «Грустно читать рассуждения Солженицына о том, как надо снизу растить честную власть», «Писатель призывает Россию уйти в лес», «Это призыв забраться в нору православия» и т. д.

Впервые в нашей публицистике прозвучала оценка всей идеологии Солженицына как «ретроспективной утопии». Почти все отклики на предложения Солженицына появились в нашей печати в конце сентября и в первые две недели октября 1990 года. Потом пришли другие, более актуальные проблемы, и о брошюре Солженицына просто забыли.

Солженицын в начале 90-х годов. Вопрос о реабилитации и гражданстве

А. Солженицын был восстановлен в Союзе советских писателей, и его произведения уже с осени 1989 г. печатались и в журналах, и отдельными изданиями. Однако с возвращением ему советского гражданства дело затягивалось. К лету 1990 г. гражданство СССР было возвращено десяткам известных писателей, ученых и общественных деятелей, оказавшихся за границей. Но Солженицына не было в этих первых списках. Вопрос о Солженицыне обсуждался на Политбюро, и большинство членов Политбюро предлагало не торопиться: было хорошо известно крайне негативное отношение Солженицына не только ко всей партии, к КПСС, но и персонально к Горбачеву и его «пустой перестройке». Однако долго тянуть с решением этой проблемы было нельзя. И в начале июля 1990 г. помощник М. С. Горбачева Георгий Шахназаров писал Президенту:

«Михаил Сергеевич,

Еще раз рискую обратиться к Вам по поводу гражданства Солженицына… Здесь возник новый момент, нельзя исключить, что Ельцин может сделать эту акцию от имени России и пожать все вытекающие отсюда лавры. Между тем совершенно ясно, что возвращать гражданство нужно. Это резко повысит Ваш «рейтинг» в стране и добавит популярности в мире. Я уже не говорю о том, что таким актом Вы приобретете союзника в лице столь авторитетного сейчас в России писателя. Мне кажется, что надо, не теряя ни одного дня, принять президентский указ и, что не менее важно, направить Солженицыну и опубликовать в печати телеграмму»[127].

Но президент СССР колебался. В 1987–1989 годах возвращение А. Д. Сахарова в Москву создало для Горбачева множество серьезных проблем; возвращение Солженицына обещало создать не меньшее. Только 15 августа 1990 года Горбачев подписал указ, но совсем не в той форме, как просил Шахназаров. Солженицын был внесен в список из 23 человек, включавший писателей В. Войновича и В. Аксенова, шахматиста В. Корчного, художника О. Рабина, правозащитника В. Чалидзе и других. Никакой телеграммы в Вермонт не было отправлено.

Солженицын был не обрадован, а оскорблен указом Горбачева. Через свою жену он заявил, что не считает принятый указ достаточным для его реабилитации. К нему, Солженицыну, этот указ неприменим. Телеграмму в Вермонт отправил в эти дни не Горбачев, а Председатель Совета Министров Российской Федерации Иван Силаев. «Интересы государства, – писал Силаев, – требуют от меня просить Вас и Вашу семью принять приглашение быть моим личным гостем в любое обозначенное Вами время»[128]. Но Солженицын отклонил это приглашение. «Для меня немыслимо, – писал он, – быть гостем или туристом на родной земле… Когда я вернусь на Родину, то чтобы жить и умереть там… Я не могу обгонять свои книги. Десятилетиями оклеветанный, я должен прежде стать понятен моим соотечественникам, и не в одной столице, но в провинции и в любом глухом углу»[129].

Солженицын был, конечно, прав, полагая, что возвращение ему советского гражданства не означало еще полной реабилитации. Он покинул Советский Союз не по израильской визе, как, например, Валерий Чалидзе или Василий Аксенов, и не в порядке научной командировки. Солженицын был арестован и обвинен в измене Родине, на него было заведено Прокуратурой СССР уголовное дело!

Однако решение о полной реабилитации писателя и отмене всех прежних обвинений состоялось только в конце 1991 года – после краха КПСС, но еще до полного распада СССР. Получив и это известие о полной реабилитации, Солженицын не поспешил в Россию, но попытался ускорить работу над своей эпопеей «Красное колесо». К поездке в Россию, к возвращению надо было готовиться. В порядке подготовки к возвращению было решено снять специальный фильм о Солженицыне. Наиболее подходящим для такой работы режиссером оказался Станислав Говорухин, создатель довольно острого, хотя и весьма тенденциозного фильма «Так жить нельзя» – публицистической ленты о недостатках и пороках советской действительности. При поддержке российского телевидения и при участии самого писателя был создан большой документальный фильм «Александр Солженицын». Он был показан 2 и 3 сентября 1992 года по первой программе.

Большого резонанса этот фильм не вызвал. Демократическая печать не стала рекламировать фильм о Солженицыне, так как писатель занял явно критическую позицию по отношению к реформам, которые в это время проводились в России методами «шоковой терапии». «Никакой демократии в России сегодня нет», – говорил перед телевизионной камерой писатель. Но и левая печать не хотела рекламировать ни Солженицына, ни Говорухина. Да и сам фильм был поспешным, не особенно интересным и иллюстративным.

В конце 1992 года Солженицын прервал долгое молчание и дал несколько интервью для печати. Он уже уверенно говорил о своем скором возвращении в Россию. Осенью 1993 года писатель отправился в «прощальную», как он заявил, поездку по Западной Европе. Во Франции он принял участие в юбилейных мероприятиях по случаю 200-летия Вандейского восстания. Разумеется, он говорил здесь о гибельности всяких революций, которые «выпускают из людей наружу инстинкты первобытного варварства, темную стихию зависти, жадности и ненависти». С этим можно было бы согласиться, но не забывая о том, что становится причиной революций и каков облик всех контрреволюций.

Солженицын дал интервью и для российского телевидения, но его магнитофонная запись была опубликована только газетой «Русская мысль» в Париже. Разным вопросам истории, философии и политики была посвящена большая речь Солженицына в Международной академии философии в княжестве Лихтенштейн. В западной печати все эти выступления писателя