Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

“Тайм”. – Тех, кто каждое лето испытывает угрызения совести из-за того, что они не могут одолеть “Войну и мир”, приведет в ужас перспектива чтения «Августа Четырнадцатого» – вещи, безусловно, трудной и требующей от читателя большого напряжения»[123]. На Западе издается немало книг по истории, которые читаются как занимательные романы. Трудно было рассчитывать поэтому, что западный читатель одолеет нелегкое для восприятия, но обширное «повествование в отмеренных сроках».

Читать роман уже тогда было трудно. Почти 200 страниц текста отводилось под описание разного рода войсковых передвижений русских и немецких войск по Восточной Пруссии. Все читатели просто пропускали это. Но многие главы были интересны, хотя и не приковывали внимание, как то было с романами «Раковый корпус» и «В круге первом».

Рецензии на «узел № 2» «Октябрь Шестнадцатого» были еще более редкими и критичными. «Когда я начинал читать этот роман, – писал в 1989 году один из немецких рецензентов, – была весна, и листья в моем саду только зазеленели. Но когда я закрывал его последние страницы, была поздняя осень, и листья в саду уже опали». Это была не лучшая рекомендация для потенциальных читателей. «Узел № 3» «Март Семнадцатого» начали издавать на русском языке в самом конце 80-х годов. Эта книга комментировалась и рецензировалась пока лишь в эмигрантских изданиях.

Солженицын и перестройка

В 1985–1986 годах Солженицын не давал никаких интервью и не сделал ни одного публичного заявления. В 1987 году согласился дать только одно интервью по просьбе владельца журнала «Шпигель» Рудольфа Аугштейна. При этом речь шла только о проблемах российской истории, а не о «перестройке». Писатель молчал затем еще около двух лет, и только в мае 1989 года согласился на беседу с журналистом «Тайм» Дэвидом Эйкманом. Речь шла опять-таки о романах из эпопеи «Красное колесо». Уже прощаясь с писателем, Д. Эйкман спросил: «В СССР происходят такие громадные события, они происходят и во всем коммунистическом мире. Немного удивительно, что вы не высказываетесь о них. Почему вы не комментируете никак и события, которые происходили в Америке в последние десять лет?»

Солженицын ответил, что в Америке, как он понял, никто не хочет прислушиваться к его критике. Зачем же ему тратить свое время, «для меня драгоценное, если моей критики никто не спрашивает. Решил: хватит, отныне занимаюсь только своей прямой художественной работой». Потом перестал говорить и о России. «Я замолчал еще в 1983 году, когда переменами никакими не пахло. А позже начались перемены. И мне предстояло что же? Прервать свою работу и начать выступать как политический комментатор, притом издалека? Но события на моей родине меняются сейчас очень часто. Скажешь один раз, нужно сказать и другой, и третий, и четвертый, то есть комментировать по ходу того, что происходит. А я должен кончить свою работу, меня погоняет возраст, мне же больше семидесяти лет»[124].

В 1988–1989 годах в США приезжало немало «прорабов перестройки», и некоторые из них хотели встретиться с Солженицыным. Но все они получали отказ. Солженицын даже перестал подходить к телефону, и можно было поговорить только с его женой, которая выполняла обязанности его секретаря. На дверях почты в Кавендише висело объявление: «Адрес Солженицына не даем, дорогу к дому не показываем». Один настырный западный журналист, получив задание редакции написать очерк о жизни великого писателя, даже нанял вертолет и несколько часов летал над имением Солженицына близ Кавендиша, делая фотографии и записывая передвижения всех членов семьи.

Молчание Солженицына и его нежелание высказываться о делах в СССР приводило к тому, что писателя начали просто забывать. Большинство молодых людей вообще ничего из произведений Солженицына не читали. К тому же быстрое развитие в стране относительной свободы слова и печати привело к появлению новых имен и авторитетов. В кругах интеллигенции и молодежи бурно обсуждались фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», повесть Даниила Гранина «Зубр», роман Владимира Дудинцева «Белые одежды», публицистика «Огонька», «Московских новостей», «Литературной газеты», а вовсе не забытые уже тексты «самиздата» и недоступные для большинства книги «тамиздата». Тот не слишком длительный взрыв интеллектуальной и политической активности, который происходил в стране в 1988–1989 годах, происходил без упоминания имени Солженицына.

Вообще, включение недавних диссидентов в активную политическую жизнь страны происходило с трудом – на то было много причин. Власти еще не доверяли диссидентам: их требования казались слишком радикальными. Но и диссиденты еще не доверяли властям – здесь было немало людей, которые еще совсем недавно участвовали в репрессиях и в публичном поношении диссидентов. Поэтому на первый план в 1988–1989 годах выходили те люди, которых Евгений Примаков позднее называл «диссидентами в системе». Это были относительно либеральные работники из партийных органов, из литературных союзов и других творческих объединений, из печатных изданий. Из этой среды и вышли все первые «прорабы перестройки» и «проводники гласности». К возможной публикации книг Солженицына эти люди относились с большими сомнениями и осторожностью – не опрокинуть бы все еще хилую лодку «перестройки».

Первый громко прозвучавший голос принадлежат газете «Книжное обозрение», не самой известной и влиятельной среди советских газет. 8 августа 1988 года газета опубликовала большое письмо Елены Чуковской, внучки писателя Корнея Ивановича Чуковского (о близости всей семьи Чуковских и семьи Солженицына было известно) «Вернуть Солженицыну гражданство СССР». «Пора прекратить, – заключала свое письмо Чуковская, – затянувшуюся распрю с замечательным сыном России, офицером Советской армии, кавалером боевых орденов, узником сталинских лагерей, рязанским учителем, всемирно-знаменитым русским писателем Александром Солженицыным и задуматься над примером его поучительной жизни и над его книгами». В последующих номерах газета привела отклики читателей, большинство которых поддержали Е. Чуковскую. Были и такие, кто решительно возражал против возвращения писателя, но немало оказалось и тех, кто писал, что ничего не знает о Солженицыне, и сама газета в редакционном комментарии признавала, что ее читатели все больше и больше интересуются творчеством Солженицына, но «мы не знаем, что и как он писал в изгнании».

В идеологических службах ЦК КПСС мало кто понимал «проблему Солженицына». Еще в октябре 1988 г. новый член Политбюро Вадим Андреевич Медведев собрал специальное совещание с участием не только работников аппарата ЦК КПСС, но и руководящих работников КГБ СССР. Часть участников совещания выступила за сохранение в полном объеме жесткой линии по отношению к Солженицыну. Но другие считали, что нужно разграничить идеологическую и правовую проблемы. На такой позиции стоял, по свидетельству Медведева, и М. С. Горбачев, но он предпочитал публично не высказываться. Возможно, именно поэтому разного рода инструктивные совещания с деятелями интеллигенции и журналистами проводил Вадим Медведев в ЦК КПСС. Это были закрытые совещания, никакой информации о них в печать не передавалось.

Между тем, давление общественности возрастало. В Московском Доме кино, который превратился тогда в своеобразный клуб демократической интеллигенции, 12 декабря 1988 года состоялось большое собрание по случаю 70-летия Солженицына. Здесь было много писателей, ученых, деятелей культуры, и все они поддерживали требования о возвращении Солженицыну советского гражданства и членства в Союзе советских писателей. Игнорировать эти требования было уже невозможно, но Горбачев продолжал ждать выводов и предложений от Идеологической комиссии ЦК, члены которой, по признанию В. А. Медведева, только теперь взялись за внимательное чтение «Архипелага ГУЛАГа» – ведь именно эта книга стала причиной высылки Солженицына из СССР. Но и теперь многим ее читателям из ЦК КПСС она казалась слишком «опасной».

Весной 1989 года активность демократической интеллигенции и ее требования о возвращении Солженицына в нашу страну и в литературу усилились. Небольшой московский журнал «ХХ-й век и мир» опубликовал в № 2 за 1989 г. статью-обращение Солженицына «Жить не по лжи», которая была написана 12 февраля 1974 года, за два дня до высылки из СССР. Несколько раз обращался к Горбачеву и в ЦК КПСС с просьбой разрешить публикацию сочинений Солженицына и главный редактор журнала «Новый мир» Сергей Залыгин. Горбачев дважды беседовал с Залыгиным, но откладывал свое решение.

В первые месяцы 1989 года уже появилась возможность издания «Ракового корпуса», рассказа «Матренин двор» и повести «Один день Ивана Денисовича», даже романа «В круге первом». Однако писатель был тверд: его первым произведением, которое он хочет и позволяет издать на Родине, должен быть только «Архипелаг ГУЛАГ», ибо именно эта книга стала главной причиной его изгнания из СССР. Однако все прежние решения Политбюро в отношении этой книги не были отменены, и у В. А. Медведева не было полномочий принимать какие-то другие решения. К тому же он не скрывал своего отрицательного отношения к «Архипелагу». А защитников этой книги в Политбюро не было.

Обстановка в стране существенно изменилась