Развод. Семейная тайна - Луиза Анри

Опасным, обжигающим, но неутолимым. И после моей свадьбы с Асей… не прекратилось. Наоборот. Запретность только подливала масла. Адреналин. Иллюзия, что мы умнее всех, что нас никто не видит… что Ася… что она счастлива в неведении. — его голос сорвался на имени жены. — Я врал себе, что контролирую ситуацию. Что Аделия — просто страсть, темная сторона, не имеющая отношения к моей настоящей жизни с Асей. Но это была ложь. Глубокая, гнилая ложь.

Он закрыл глаза, и перед ним встал тот кошмарный день в загородном доме. Не просто "застала", а увидела во всей мерзкой наготе.

— А Аделия… она играла с огнем все смелее. Наглела. Хотела, чтобы почувствовали. И… и вот оно случилось. Ася… на шестом месяце… она застала нас. Там. В гостиной. На наших с ней диванах. В том самом месте, где мы с ней, с Асей, вечерами пили чай, читали, смеялись над пустяками… — Гордей сглотнул, пытаясь выдавить слова сквозь ком стыда, сжимавший горло. — Это был не просто шок, отец. Это было… уничтожение. Все, во что она верила, во что я заставлял ее верить, рассыпалось в прах на ее глазах. И выражение ее лица… не крик, не истерика… пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Как у мертвой.

Он умолк, давясь воспоминанием. Тиканье старинных напольных часов в углу било по нервам, отмеряя секунды его позора.

— После этого… Аделия словно сорвалась с цепи. Ее мания превратилась в нечто чудовищное. Она восприняла скандал как… как шанс. Решила, что теперь-то я буду ее. Окончательно. Письма, звонки, слезы, угрозы самоубийством, истерики на людях… Она требовала, чтобы я ушел к ней сейчас же, бросал Асю, забывал о ребенке… Я пытался остудить ее, угрожал сам, умолял… но она была невменяема. А признаться тебе… после пятнадцати лет лжи? После того, как ты принял Аделию в семью? Это было… немыслимо. Я зарывался в ложь еще глубже. — Он рискнул взглянуть на отца. Лицо Степана Григорьевича оставалось каменным, но теперь оно было не бледным, а пепельно-серым, как будто из него выкачали всю кровь. Только в уголках губ залегла чуть более глубокая, горькая складка. Гордей продолжил, глотая ком в горле.

— Инесса… узнала. Не знаю как, но узнала. И… решила использовать. Она… — он искал слова, чтобы передать весь яд, всю опасность, — …ненавидит Асю. Считает ее недостойной. А тут… такой козырь. Она начала… угрожать. Асе. Прямо. В лицо. Говорила… о выкидыше. О "несчастных случаях". Что Ася и ребенок… "не могут быть в безопасности". — голос Гордея сорвался. Воспоминание о безумных глазах Инессы, о ее шипящем шепоте, полном ненависти, сжимало горло. — Я… я думал, бабские склоки, преувеличение… Потом услышал сам. Застал. Но… — он опустил голову, сжимая стакан так, что хрусталь заскрипел под пальцами, — …я не сумел защитить. Не сумел остановить Инессу сразу. Боялся скандала. Боялся, что все всплывет… что ты узнаешь… про Аделию… про нашу связь… Боялся этого кабинета и твоего взгляда больше, чем опасности для собственной жены и ребенка!

Он умолк. Тишина в кабинете стала густой, как смола. Давящей. Он слышал только собственное неровное дыхание и тик-так часов, отсчитывавших конец его прежней жизни.

— Ася… — имя ее на его губах было горьким и бесконечно дорогим, как последний глоток воды в пустыне. — Она терпела. Сколько могла. Боялась. За себя. За дочь. Она… просила меня что-то сделать. Убрать Аделию подальше. Обезопасить ее. А я… — он выдохнул стоном, — …тянул. Обещал. Искал "правильное" решение. Не хотел взрыва в семье. Не хотел, чтобы ты… узнал всю правду о мне. — Взгляд на отца был красноречивее любых слов. — А потом… Инесса перешла все границы. Угрожала Асе прямо в мне в лицо на выходе в больнице. А Ася после… она собрала вещи в ту же ночь. Ушла. К матери. Потому что больше не чувствовала себя в безопасности в своем доме. Из-за моей… слабости. Из-за моей трусости. Из-за моей попытки спрятать голову в песок и сохранить гнилой фасад. — Последние слова вырвались шепотом, полным самоотвращения, таким тихим, что их едва было слышно над тиканьем часов.

Он выдохнул. Все. Гора с плеч? Нет. На плечи легла тонна свинца. Он ждал. Громы. Молнии. Крик. Презрение.

Степан Григорьевич медленно поднялся из-за стола. Он казался выше, массивнее обычного, словно сама тень возмездия. Его лицо было не красным от гнева, а мертвенно-бледным, пепельным. Глаза, всегда такие проницательные, смотрели сквозь Гордея, в какую-то ужасную бездну, открывшуюся перед ним — бездну пятнадцатилетней лжи, предательства и глупости. Когда Гордей упомянул сцену в гостиной загородного дома, Степан Григорьевич на мгновение закрыл глаза, будто от физической боли, словно нож вонзили ему в грудь. Он видел это. Видел лицо Аси — нежной, умной, преданной невестки. Видел ее беременность — его будущей внучки. И на этом фоне — мерзость измены, выставленную напоказ самой любовницей. "В гостиной… на их диване…" — пронеслось в его сознании с леденящей ясностью. Это было не просто преступление; это было надругательство над всем, что свято.

Он подошел к сыну вплотную. Гордей почувствовал запах отцовского одеколона и холод, исходящий от него, как из открытой могилы.

— Ты… — голос Степана Григорьевича был негромким, но каждое слово падало, как гильотина, отсекая последние надежды. — Ты позволил… этой… стерве… — он говорил об Инессе, и слово было выплюнуто с такой ненавистью, что Гордей вздрогнул, — …угрожать жизни твоей беременной жены? Жизни моей… моей внучки? В нашем доме?! — последние слова прозвучали не как крик, а как низкий, страшный рев раненого зверя, у которого отняли самое ценное. — И все потому, что ты… — он ткнул пальцем Гордею в грудь, и тот отшатнулся, как от удара током, — …испугался? Испугался, что я узнаю, что ты пятнадцать лет трахал свою сестру?! Пусть и сводную?! Пусть и в пьяном угаре начало, а потом — по привычке, по разврату души?! Это твое оправдание?! МАЛЬЧИШКА! Грязный мальчишка!

Слово "мальчишка" прозвучало не как оскорбление, а как окончательный приговор. Как констатация полной нравственной незрелости, трусости, недостойности звания мужчины, мужа и наследника. Добавка "грязный" подчеркивала глубину морального падения. Гордей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал гнева, но не этого ледяного, всесокрушающего презрения, смешанного с острейшей болью разочарования и отвращения.

— Отец, я… — он попытался что-то сказать, шевельнул губами, но язык не повиновался. Какие оправдания? Их не было. Пятнадцать лет лжи перевешивали любые слова.

— Молчи! — Степан Григорьевич отшагнул, отвернулся, схватившись за спинку кресла так, что пальцы побелели от напряжения. Он дышал тяжело, прерывисто, как после нечеловеческого усилия. — Ты… не муж.