Развод. Семейная тайна - Луиза Анри

— Хороший механизм… Но поцарапаны… Дадим пятнадцать.

Пятнадцать тысяч. За часы, которые стоили сотни. Гордей кивнул. На что-то надо жить.

Нада найти крышу над головой. Вечный диван друга — не вариант. Он купил газету объявлений (еще 50 рублей) и начал звонить. Комната в трешке, соседка с ребенком, 15 тысяч. Дорого. Койко-место в общежитии, 5 тысяч. Мрак. Комната, старый фонд, 8 тысяч. Адрес показался знакомым — недалеко от Аси. Он поехал смотреть. Дом был старый, двор-колодец. Комната — десять метров, облезлые обои, скрипучий пол, стол, стул, раскладушка. Туалет на этаже. Хозяйка, пожилая женщина с острым взглядом:

— Без свиданий, не шуметь, плата вперед.

Он отсчитал восемь тысяч из ломбардных. Получил ключ. Его первая собственная (арендованная) берлога.

Теперь предстояло найти работу. Чем он может заниматься? Управление? Кому тут нужен менеджер без связей и команды? Он прошелся по улицам возле нового жилья. Автосервис.

— Нужны руки? Моторист? Сварщик? Гордей покачал головой. Он не умел. Стройплощадка у метро. Прораб, мужик в заляпанной спецовке:

— Разнорабочий нужен. Таскать, месить, чистить. Смена — тысяча.

Гордей подумал. Тысяча в день… Это еда. Или часть аренды.

— Я согласен.

— Опыт есть?

— Нет. Прораб усмехнулся.

— Ладно. Завтра к семи. Не опаздывай. Работа грязная.

Вечером второго дня он сидел на своем стуле в своей каморке. Ел дешевую лапшу быстрого приготовления. Ноги гудели от непривычной нагрузки, спина ныла. На столе лежал ключ от комнаты и скомканная бумажка с адресом стройки. Шок прошел.

Облегчение осталось, но оно теперь было приправлено усталостью и горьким осадком от работы, где на него кричали и тыкали пальцем. Было страшно за завтра. Была тоска по Асиному теплу. Но было и непонятное чувство. Он сделал это сам. Нашел кров (плохой, но свой). Нашел работу (унизительную, но оплачиваемую). Пусть крохи. Его крохи.

Взгляд упал на газету объявлений, валявшуюся на полу. Его глаза зацепились за уголок: "Сдается помещение. Подвал. 30 кв.м. Недорого. Тел…" Он записал номер. Мастерская? Склад? Пока не знал. Но идея — свое маленькое дело — теплилась где-то глубоко. Не сейчас. Сейчас — выжить. Но… возможно. Когда-нибудь.

Гордей доел лапшу, выбросил стаканчик. Завтра в шесть утра на стройку. А потом… потом посмотрим. Он потушил свет и лег на скрипучую раскладушку. В темноте, глядя в потолок, он не строил грандиозных планов. Он просто думал о том, как не опоздать завтра и где купить самые дешевые, но крепкие рабочие перчатки. Ноль. Было тяжело, неудобно, стыдно иногда. Но это был его ноль. И отсюда, как ни крути, можно было двигаться только вверх. Или просто стоять. Пока хватает сил таскать мешки.

Глава 41

Вечерний покой квартиры был нарушен только тихим стуком спиц и шелестом бумаги. Ася сидела в глубоком кресле, спицы в ее руках ловко выводили ряд за рядом нежно-голубого узора — очередной плед для Лии. Рядом на журнальном столике лежали клубки пряжи, схемы и уже готовый крошечный чепчик. За большим окном девятого этажа горели огни спального района.

За обеденным столом, заваленным не учебниками, а сметами, каталогами плитки и образцами ламината, сидел Витя. Лоб его был нахмурен в сосредоточенном усилии. Он скрупулезно сверял цифры в строительной смете для ремонта их старой квартиры в центре, где сейчас кипели работы.

— Мам, — он обратился к, Ольге Ивановне, которая наводила порядок на кухонной барной стойке, — смотри, тут опять натянули! В разделе «сантехника» ставят дорогущие смесители, а мы же договаривались на средний сегмент. Опять пытаются навариться?

— Покажи, сынок, — Ольга Ивановна подошла, надела очки. — Ага, вижу. Молодец, что вник. Завтра им звонок — будем разбираться. Без фокусов. Тихий, но настойчивый звонок в дверь прозвучал как выстрел.

— Кто бы в этот час? — нахмурилась Ольга Ивановна, откладывая тряпку. Она подошла к видеодомофону. На экране — лицо. Знакомое и одновременно чуждое: Степан Григорьевич Савелов, но выглядевший… постаревшим и сломленным. Глубокие морщины, тени под глазами, непривычная ссутуленность. Ольга Ивановна на мгновение замерла, потом нажала кнопку разблокировки. — Степан Григорьевич?

Дверь открылась. На пороге стоял он. Без свиты, в простом темном плаще, который висел на нем мешковато. Его мощная фигура казалась уменьшенной, придавленной невидимым грузом. Взгляд, обычно такой пронзительный, сразу нашел Асю через плечо Ольги Ивановны. В нем читалась глубокая, неприкрытая усталость и тяжесть.

— Ольга Ивановна, — голос его звучал тихо, хрипловато, без привычной властной интонации. — Простите за беспокойство в столь поздний час. Ася… дома? Могу ли я… попросить несколько минут?

Ольга Ивановна молча отступила, пропуская его. Ася отложила спицы и встала, инстинктивно положив руку на округлившийся живот. Сердце забилось тревожно. Видеть его здесь, в ее убежище, было неожиданно и тревожно. Витя молниеносно вскочил из-за стола. Его лицо, обычно открытое и доброе, исказилось немой яростью. Он встал чуть впереди и чуть в стороне от сестры, как щит, его взгляд, полный жгучей ненависти и недоверия, впился в Степана Григорьевича.

— Зачем вы здесь? — спросила Ася, оставаясь у кресла. Ее голос прозвучал ровно, но напряженно.

Степан Григорьевич переступил порог. Его взгляд скользнул по уютной, современной гостиной, мимо строгого лица Ольги Ивановны, мимо Вити, застывшего в защитной позе, и остановился на Асе. На ее лице. В его глазах не было оценки — только глубокая, неподдельная скорбь и стыд.

— Поговорить, Ася. Попросить. — Он произнес это просто, почти смиренно. — Всего несколько минут.

Ольга Ивановна взглянула на сына, чья рука сжалась в кулак, потом на дочь. Твердо взяла Виту за плечо.

— Витя, пойдем на кухню, поможешь мне разобрать посудомойку. И чайку свежего заварим.

— Мам, я… — Витя попытался вырваться, его взгляд не отрывался от Степана Григорьевича, полный немого обвинения. — Он не должен…

— Витя, — повторила Ольга Ивановна мягко, но не допуская возражений. — Пойдем. Сейчас. — Она увела его, плотно прикрыв за собой дверь на кухню.

Ася и Степан Григорьевич остались одни. Он стоял посреди гостиной, неловкий, не решаясь сесть без приглашения на дорогой диван. Его взгляд мельком скользнул по голубому пледу на кресле — символу будущего, которое он чуть не разрушил.

— Садитесь, — сказала Ася тихо, указывая на диван. Сама осталась стоять, сохраняя дистанцию, опершись о спинку кресла с вязанием.

Он опустился на диван медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Не расправил плечи, а скорее сгорбился, положив большие руки на колени. Долго молчал, глядя в пол. Когда заговорил, слова шли тяжело, с паузами:

— Приехал… просить прощения, Ася.