Развод. Семейная тайна - Луиза Анри

наговорить что угодно, лишь бы навредить! А я?! Я только пыталась ее сдерживать! Успокоить! Защитить всех от ее безумия! — Она задыхалась, грудь высоко вздымалась. — Ты веришь ей?! Больной девке, а не своей жене?!

— Я слышал тебя, Инесса! — Голос Степана рванулся как удар хлыста, перекрыв ее визг. Он не кричал, но тихая мощь его слов была страшнее крика. — Слышал твой голос на записи! Этот сладкий, ядрёный яд твоих советов. Ты знала, что делаешь. Ты хотела этого. Хотела смерти моей крови. — Он посмотрел на нее с глубоким, леденящим презрением. — Не лги больше. Это унизительно. И бесполезно.

Инесса остолбенела на мгновение. Ярость сменилась шоком от прямого удара. Она поняла — он знает. Доказательства есть. Но она не сдавалась. Ее тактика сменилась мгновенно. Голос стал низким, шипящим, опасным:

— Да? Слышал? — Она усмехнулась, оскалив зубы. — А слышал ли ты, как твой любимый сын стонал в постели Аделии пятнадцать лет?! Как он клялся ей в любви, когда Ася еще пеленки носила?! — Она видела, как дрогнуло каменное лицо Степана, и это придало ей сил. — Ты думаешь, я одна виновата?! Гордей — вот кто развязал этот ад! Его слабость! Его похоть! Он знал ВСЁ! Знал мои… методы! Знал об Аделии! И молчал! Потому что боялся тебя, Степан! Боялся потерять твои деньги и твое благосклонное кивание! — Она выдохнула, ее глаза горели бешеным триумфом. — Ты хочешь изгнать нас? Прекрасно! Но знай — твой драгоценный наследник — такой же гнилой, как и мы! Он соучастник! И когда это вылезет наружу… А оно вылезет! Я позабочусь! — твой безупречный дом Савеловых станет посмешищем! Твои партнеры отвернутся! Твоя… внучка будет расти, зная, что ее отец — развратник и трус!

Она замолчала, тяжело дыша, ожидая эффекта. Она била по самому больному — по сыну, по имени, по будущему внучки.

Степан слушал. Лицо его оставалось непроницаемым. Только в глазах, таких же ледяных, мелькнула глубокая, неизбывная боль. Когда она замолчала, он произнес тихо, но так, что каждое слово падало, как гиря:

— Гордей… уже заплатил свою цену. Он — никто. Он лишен всего. Как и вы. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. — Твои угрозы — пустой звук. Никто не услышит твоего голоса там, куда ты едешь. Никто не прочтет твоих писем. Твоя злоба умрет в глуши. А имя Савеловых… будет очищено. От тебя. От Аделии. От Гордея. От всей грязи. — Он обвел их взглядом. — Все кончено. Вы лишаетесь всего. Денег, имущества, положения. Ваши счета — пыль. Вы уезжаете на Север. В глухую деревню. Крыша, еда, простая одежда. Забвение. И это навсегда. — взгляд на Аделию был безжалостным. — Для тебя — лечение. За решеткой, если потребуется. Чтобы твое безумие больше не угрожало никому.

Инесса поняла окончательно. Весь ее запал и ярость иссякли. Ее лицо поблекло, осанка сломалась. Она не упала, но осела, будто из нее вынули стержень. Глаза остекленели, уставившись в ужасную пустоту будущего. Из горла вырвался не крик, а стон, похожий на предсмертный хрип. Она больше не спорила. Она проиграла.

— Михаил, — Степан повернулся к двери, голос усталый, — Помоги им собрать самое необходимое. Только теплые вещи. Все остальное… продать. Деньги — на их содержание там.

Михаил подошел, взял Инессу под локоть. Она позволила. Шла покорно, как автомат, глаза пустые. Аделия, рыдая, уцепилась за нее. На пороге Аделия обернулась, ее безумные глаза искали Степана:

— Па… Степан… прости… Гордей… я… — Она захлебнулась.

Степан резко отвернулся к окну. Плечи его вздрогнули. Он стоял недвижимо, пока за спиной звучали приглушенные рыдания, шарканье, щелчок двери. Тишина, пришедшая после, была тишиной после битвы. Разрушительной и пустой. Степан медленно опустился в кресло. Он сидел, сгорбившись. Его рука нащупала край портрета деда. Отец семейства. Он провел пальцем по раме.

— Не уберег, — прошептал он хрипло. — Никого. Ничего.

Глава 40

В ушах гудело: "Ты — никто. Убирайся". Отцовские слова, холодные и четкие, как приговор. Он больше не наследник. Не муж Аси. Не сын в этом доме. Никто. Это осознание навалилось тяжестью, заставило схватиться за холодные перила. Мир немного поплыл перед глазами. Падение. Вот оно.

Потом, сквозь этот ледяной ком в груди, пробилось облегчение. Странное, неудобное, но настоящее. Как будто огромный камень, который он тащил годами — ложь, страх, Аделия, Инесса, — наконец свалился. Да, прямо на него. Но он был свободен от него. Больше не надо врать. Не надо бояться, что отец узнает. Не надо изворачиваться. Правда вышла наружу, уродливая и больная, и теперь можно было… просто дышать. Он втянул воздух полной грудью, ощущая, как он обжигающе чист, несмотря на городскую пыль. Было страшно, стыдно, но дышалось легче.

Он спустился по ступеням. Ноги были ватными. Сторож у ворот, обычно учтивый, сегодня лишь кивнул куда-то мимо, не встречая глаз. Первый знак. Гордей вышел на улицу. Куда идти? Не знал. Знакомый город вдруг стал чужим и слишком шумным. Такси? На что? Кошелек был почти пуст. Он пошел пешком. Инстинкт повел его туда, куда он тайком приходил последние дни — к дому Аси. Не к ней. Просто посмотреть.

Остановился напротив. Окна ее квартиры светились теплым желтым светом. В одном мелькнула знакомая фигура — Витя. Сердце сжалось резкой болью. Вот оно. Его потеря. Самая страшная. Они там, за этим стеклом — его бывшая семья. А он тут, на холодном тротуаре. Чужой. Он резко отвернулся, уставившись в трещину на асфальте. Его реальность. Начало.

Первая задача: где спать сегодня? Отели отпадали — дорого. Мысль о том, чтобы просить друзей, вызывала жгучий стыд. "Эй, привет, я теперь нищий, можно на твоем диване?" Нет. Он вспомнил про старую квартиру холостяцкого друга, который укатил на полгода в командировку. Ключ был у приятеля. Унизительно просить? Да. Но деваться некуда. Звонок. Короткий, неловкий разговор.

— Да, конечно, Гордей… заходи. Голос друга звучал настороженно-сочувственно. Еще унизительнее. Комната друга была маленькой, заставленной хламом, пахла старым пивом и пылью. Диван раскладывался со скрипом. Гордей бросил на него единственную свою ношу — спортивную сумку, которую чудом оставили ему при "выселении". Там: джинсы, футболки, носки, туалетные принадлежности, паспорт. И старая фотография: Ася, Витя и он на шашлыках. Счастливые. Он отшвырнул ее в сумку. Сел на диван. Тишина. Не гнетущая, а… обычная. Тишина чужого жилья. Он сидел, глядя на пятно на стене, и чувствовал только усталость. Глубокую, до костей. Наутро началась практика выживания.

В современных реалиях без денег никак. И золотые