Развод. Семейная тайна - Луиза Анри

Он присел на корточки рядом, внимательно рассмотрел работу. — Гм… Технически не идеально, — констатировал он с присущей ему прямотой будущего аналитика международных ситуаций. — Но для первого раза… сойдет. — Он ткнул пальцем в место, где петли были особенно крупными. — Здесь натяжение слабое. А тут — слишком туго. Надо найти золотую середину. — Он поднял на нее глаза, и в них вдруг мелькнул не привычный блеск, а искренний интерес. — А что дальше вязать будешь? Салфетки? Шарфики? Или… — его взгляд скользнул по ее животу, — …что-то для Лиечки? Пинетки? Шапочку? Идея ударила Асю, как молния. Для Лии. Связать что-то своими руками. Не покупать в магазине бездушную вещь, а создать. Вложить в каждую петлю тепло, надежду, любовь. Сделать первый подарок дочери от себя.

— Пинетки! — вырвалось у нее, и глаза загорелись с новой силой. — Маленькие, мягкие… розовые или желтые?

— Розовые — классика, — кивнул Витя, уже увлекаясь. — Но нужна пряжа получше. Эта… — он помял уголок прямоугольника, — колется. Для малыша не годится. Надо что-то супермягкое. Гипоаллергенное. Хлопок с акрилом, может? Или бамбук? — Он уже доставал телефон. — Сейчас посмотрю, где в городе лучший выбор. И крючок тебе, наверное, другой нужен? Тоньше? Чтобы пинетки ажурные получились? Как дипломатический протокол — все должно быть безупречно. Ася смотрела на него, пораженная. Она ждала снисходительной улыбки или легкого подтрунивания. А получила практическую поддержку и мгновенное включение в ее "безумную" идею. Он не просто одобрил — он начал решать задачу. Найти лучшие материалы для Лии.

— Вот… — он протянул ей телефон с открытой страницей интернет-магазина. — Смотри. «Нежность» Хлопок 80 %, акрил 20 %. Десять цветов. И крючки тут же, в комплекте. Какой размер? 2.5 мм для ажура? Или 3 мм плотнее?

— Витя, я… я еще азов не знаю! — растерялась Ася.

— Ничего, — отмахнулся он. — Выучишь. Ты же умная. Главное — материал безопасный. Для Лии. — Он произнес имя племянницы с особой теплотой, которая смягчала его обычно строгий, дипломатичный тон. — Закажем? Я помогу выбрать. И с оплатой, если надо.

В этот момент подошла мама, привлеченная разговором. Она взяла в руки неуклюжий розовый прямоугольник, повертела его.

— О, начала! — улыбнулась она тепло. — Помню, у моей мамы первые салфетки еще корявей были. А потом — шедевры!

— Она погладила работу дочери. — Руки помнят, Асенька. Просто дай им время. И для малышки вязать — это так душевно! Теплее любой магазинной вещи. — Она подмигнула. — Первые пинетки я сохраню. На память. Ася смотрела на них: на маму, держащую ее первую корявую работу с нежностью, как реликвию, и на Витю, увлеченно сравнивающего характеристики пряжи из бамбука, словно изучающего досье перед важной встречей. Комок подкатил к горлу. Не от горя. От неожиданного тепла, от чувства, что ее маленькое, робкое начинание не осмеяли, а подхватили. Окружили практической помощью и верой.

Она взяла крючок и клубок желтой пряжи. Еще раз. Набрала воздушные петли. Старалась делать их ровнее. Крючок все еще казался чужим, но уже не врагом. Инструмент. Инструмент не только для создания пинеток, но и для плетения тишины в душе. Для создания чего-то своего, настоящего, теплого. Для Лии. И, как ни странно, для себя самой.

Розовый прямоугольник лежал на столике — неказистый, но первый. Завтра приедет пряжа «Нежность». Послезавтра начнутся первые, наверняка кривые, ряды будущих пинеток. Ася провела рукой по своему огромному животу.

— Слышишь, Лиюша? — прошептала она. — Мы с тобой начинаем новое дело. Пока только петельки… но из них может получиться все что угодно. Даже целый мир. Теплый и наш. — Она уловила довольное движение внутри. Или ей показалось? Неважно. Петелька за петелькой, узелок за узелком — путь к мастерству и к новому себе начался. Тихий, неуверенный, но неотвратимый. Как биение двух сердец — ее и дочери — в такт плавному движению крючка в ее руке.

Глава 37

В кабинете Степана Григорьевича пахло дорогим деревом, кожей и властью. Глубокие кресла, массивный стол, портрет сурового деда на стене — все здесь дышало незыблемостью и весом принятых решений. Гордей стоял у окна, спиной к отцу, смотря на вечерний город, раскинувшийся как ковер из огней у подножия холма, на котором стоял особняк. В руке он сжимал тяжелый хрустальный стакан с коньяком, но не пил. Алкоголь не помогал. Ничто не помогало заглушить грохот совести, который звучал в нем громче, чем раскаты любого грома Он приехал сюда не по вызову, а по своей воле. После той сцены в пыльных стенах, после ее спокойного, как приговор, "нам нужна пауза", после ночей, проведенных в бессоннице и самоедстве, он понял: дальше отступать некуда. Либо он говорит правду сейчас. Либо ложь и полуправды похоронят его окончательно. Он боялся не потери денег или положения. Он боялся этого кабинета. Боялся взгляда отца.

— Ну? — раздался за его спиной голос Степана Григорьевича. Низкий, ровный, без тени нетерпения, но от этого еще более давящий. — Ты просил встречи. Говори. Дела не ждут.

Гордей обернулся. Отец сидел в своем кресле, как на троне. Глаза — холодные, выцветшие льдины — смотрели на него без осуждения. Пока. С ожиданием фактов. Гордею вдруг захотелось снова отвернуться к окну, к безопасным огням. Но ноги, словно вбитые в дорогой паркет, не слушались. Он сделал глоток коньяка. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

— Отец… — голос его предательски дрогнул. Он сглотнул, заставил себя выпрямиться, ощущая вес каждого слова, которое сейчас сорвется с его губ. — Мне нужно рассказать. Всю правду. О том, почему… ушла Ася. И о том, что я… натворил. О том, что длилось годами.

Степан Григорьевич не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике, слегка сжались, костяшки побелели.

Гордей начал. С самого темного угла своего позора. Говорил резко, отрывисто, как вытаскивая занозы, каждое слово — боль, каждое признание — нож в собственную плоть.

— Аделия… — имя прозвучало не просто хрипло, а как надгробный камень. — Не просто сводная сестра. У нас с ней было многое, что недопустимо. Все… все началось давно. Очень давно. Пятнадцать лет назад. В ту самую ночь… на годовщину твоей свадьбы с Инессой. — Он увидел, как веки отца дрогнули, едва заметно. Эта дата была крюком, зацепившим Степана Григорьевича за живое.

— Я был молод, глуп, навеселе… а она… Аделия… она уже тогда умела манить. Как змея. И пошло-поехало. Не остановился. Не смог. Не захотел. — он сделал еще один глоток, но горечь во рту не исчезла. — Это… это стало привычкой. Грехом, к которому возвращаешься снова и снова. Она… она была огнем, отец.