Хлеб ангелов - Патти Смит

Сэм Уэгстафф принес маленький черно-белый телевизор, и мы с Тодди вместе смотрели всякую всячину. Открыли для себя “Звездный путь” – сериал как раз повторяли в форме марафона. Когда капитан Кирк отдавал приказы экипажу, во мне разгоралось нетерпение вернуться к рулю. На канале “Фильм недели” беспрерывно показывали какую-нибудь одну малоизвестную картину. С Вербного воскресения до Пасхи в том году крутили “Евангелие от Матфея”. Я посмотрела его одна много раз, меня заворожила эстетическая красота документального стиля Пазолини, его верность тексту Евангелия. Пазолини явно изобразил Мессию в образе революционера, чье учение основано на любви. Я словно бы пробудилась: Пазолини побудил меня вспомнить, каковы были изначальные намерения Христа.

Шейный бандаж у меня был гипсовый. Неудобный, тяжелый. Сэм пригласил специалиста, и тот изготовил замену – съемный шейный воротник из прочного пенополиуретана. Однажды я сняла воротник, чтобы Роберт меня сфотографировал. Роберт остался доволен кадром: страх и непреклонность переданы с ошеломляющей четкостью. Я доверяла Роберту, но без воротника почувствовала себя слишком беззащитной. Осознала, что еще не скоро смогу нормально шевелиться и путешествовать. Когда Фред прилетел из Детройта меня навестить, я воодушевилась, но занервничала: не хотелось, чтобы он увидел меня в воротнике. А Фред, усевшись рядом, сам ловко его с меня снял, и я провела без воротника несколько минут. В обществе Фреда я приободрилась, впервые поверила, что смогу избавиться от воротника навеки.

Рано или поздно человек должен что-то предпринять, запустить процесс, который заставит его прикоснуться к открытой ране. На четвертом месяце иммобилизации, проводя бесценные часы и дни с Фредом, я жадно захотела снова стать полноценным человеком. Сэм Уэгстафф, друживший с Артуром Алленом Джонсом, основоположником методики силовых тренировок, договорился с его Институтом спортивной медицины “Наутилус”. Мне посчастливилось, что меня туда допустили – я ведь не имела отношения к спорту, а среди клиентов Института оказалась единственной женщиной. Я без пререканий выполняла их строгую программу тренировок. Перспектива вернуться на сцену немного страшила, но интенсивная физиотерапия подготовила меня к этой задаче. Под временным названием Basic Training (“Базовый тренинг”) мы дали несколько концертов подряд в “Си-би-джи-би”. Я выступала в шейном воротнике, а Тодди и Энди, сидя на корточках сбоку сцены, не спускали с меня глаз. Мне было отрадно находиться на знакомой площадке, но я осторожничала, почти не отходила от микрофона – для меня он стал вроде как союзником. Каждый вечер клуб был забит до отказа, и, хотя я стояла истуканом, зрители устраивали нам теплый прием.

Трудно выразить в словах все стремительные перемены на том этапе моей жизни. Я разрывалась между изнурительной физической реабилитацией, все более глубокой привязанностью к Фреду и пьянящим упоением от сочинения стихов. Иногда меня обуревали несовместимые картины будущего. Работа над “Вавилоном” вновь пробуждала жажду уединения: посвятить себя писательству, материализовывать с помощью слов тайны мира. Но выступления на сцене, пусть даже редкие, разжигали желание вернуться в строй, встать плечом к плечу с братьями по искусству, с электрогитарами взамен автоматов.

Мало-помалу я стала выбираться из дома, все еще в воротнике. Уильям пригласил меня аккомпанировать ему в “Готэм бук марте” – отпраздновать вместе с Алленом Гинзбергом и Карлом Соломоном переиздание “Джанки”. А чуть позже предложил мне сыграть Мэри в экранизации “Джанки” и познакомил меня со своим несколько эксцентричным продюсером. Жак Стерн, также известный как барон Ротшильд, после полиомиелита передвигался на моторизованной инвалидной коляске. Ниже пояса его тело было закутано пледом. Иногда плед сползал, обнажая тонкие, иссохшие ноги. Прическа Жака – каштановые волосы, ниспадающие на резко очерченное лицо – придавала ему сходство с Арто, как мне казалось. Сценарий фильма Жак заказал Терри Саузерну. Героя-повествователя романа, Билла Ли, должен был сыграть Деннис Хоппер. Мы все встречались в баре “Эль Кихоте” по соседству с отелем “Челси”. Я заглянула через окно в странный мир. Не сомневаюсь, я тоже выглядела довольно странно: девушка в шейном воротнике, не пьет, не курит, наркотиков не употребляет. Но меня выбрал Уильям, на единственную женскую роль в фильме.

Когда все было обговорено, мы решили отпраздновать это событие в великолепной квартире Жака около парка Грамерси. Жак, передвигаясь на инвалидной коляске, привел меня в свой кабинет и вручил мне ключ от старого сундука, якобы набитого письмами Арто. В этот миг в двустворчатые двери ворвалась с истошным воплем модно одетая дама. Оказалось, баронесса вернулась из Европы. Она немедля пригрозила упрятать Жака в лечебницу и набросилась на Уильяма с упреками – он, дескать, транжирит их деньги. Нас немедля вышвырнули за дверь. На том кинопроект и закончился, не успев начаться. Я даже сейчас отчетливо вижу, как Уильям, покачивая головой, засунув руки в карманы плаща, шаркая ногами, бредет по улице. Я больше никогда не видела Жака, но посвятила ему поэму “Ха! Ха! Гудини!”. Ее издал “Готэм бук март”, к книге прилагались крохотный замок и ключ.

Я крутила педали велотренажера в “Наутилусе”. Силу сопротивления выставили намного выше, чем обычно, и от натуги меня едва не стошнило. Догадалась, что меня проверяют – насколько я физически сильна. Успешно продолжила тренировку. Было это 16 августа. Песня, звучавшая по радио, прервалась, и ведущий сообщил о смерти Элвиса Пресли. Я опечалилась, но со дна этой скорби, сама не знаю почему, во мне взметнулась иррациональная ярость. Элвису было всего сорок два, и, несмотря на колоссальную славу, он сталкивался со злословием и непониманием. Меня обуяло всепоглощающее желание поскорее вырваться отсюда, вернуться в строй. Я попрощалась со своим терпеливым тренером Майком О’Шеем, поблагодарила его и покинула Институт спортивной медицины. День был погожий. Мне рекомендовали долгие пешие прогулки, и я протопала пешком две с половиной мили до Ист-Вилиджа. По дороге заглянула к французской художнице Лиззи Мерсье, неистовой маленькой дикарке, большой поклоннице Рембо. Я не колеблясь сняла шейный воротник, уронила на пол. Подожгла зажигалкой, которую протянула мне Лиззи.

Группа продолжала выступать в Нью-Йорке. Благодаря многомесячным тренировкам в “Наутилусе” я физически окрепла, но на сцене стала держаться с легкой опаской. В конце лета Ричард, Энди и я поехали на метро на Кони-Айленд. Ричард убедил меня рискнуть – прокатиться с ним на американских горках. Надеялся, на аттракционах я окончательно отброшу свой затаенный страх резких движений. На горках было жутко, но очень весело, и я сделала огромный шаг к новой, бесстрашной жизни.

Врачи пока не разрешали длительные поездки, и мы стали готовить еще один альбом. Когда мы в прошлый раз записывались на Record Plant, я подружилась с Джимми